Наталья Горская – Беглец (страница 13)
Малыш тоже подхватил тележку и безучастно смотрел, как каторжники-низовые особым образом укладывали на ней белые кирпичи. Всё окутывало скрипучее пыльное облако. Где-то в самом центре от огромных глыб ломами и специальными пилами отрезали «кирпич» нужного размера. По команде Малыш принялся толкать тележку перед собой, повинуясь общему ритму и движению.
Путь наверх из глубокой ямины начинался у Чистилища — главного ужаса тюрьмы. Здесь не было кладбища, умерших заключённых земле не предавали. Всюду только проклятый известняк, стоивший дороже жизни любого из заключённых. Если кто-то умирал, то тело перетаскивали туда, где в зеленоватом зловонном мареве прятался спуск в бездонную шахту.
Мрачный колодец вызывал суеверный ужас. Это была мрачная общая могила для всех, сюда же сливали человеческие нечистоты и помои, сюда же во время сильных ливней бурными потоками устремлялась дождевая вода. И медленно кружащая воронка то выталкивала на поверхность останки тел, сочащиеся и пугающие своим разложением, то затягивала обратно. Когда вода уходила, над Чистилищем повисало зеленоватое зловонное марево с роями жирных мух. Никто добровольно не приближался к этому адскому месту. Малыш не содрогался и не задерживал дыхание, проходя мимо. Он точно знал: именно там окажется в конце концов.
Он свернул на каменистую тропку, лентой бежавшую по краю карьера, и двинулся вверх. Три камня, лежавшие на тележке, с каждым шагом становились всё тяжелее, колесо скрипело и трещало, рукояти норовили вывернуться из ладоней. Малыш изо всех сил упирался ногами в каменистую почву и толкал тележку. Горячий воздух пролетал мимо рта, от напряжения руки и колени дрожали, а по спине ручьями тёк пот. Чем дальше, тем склон становился круче. Нельзя было останавливаться в бесконечном движении. Вверх, вверх, вверх.
А с верхней кромки карьера, через лабиринт частокола, как по гигантскому коридору, следовало докатить груз до поддонов и свалить в большую груду. Это был момент короткой передышки, глотка свежего воздуха и воды. А потом снова спуск в яму, в белое облако пыли за очередной партией белого камня.
Малыш черпнул ковшом воды, поспешно сделал несколько больших глотков, опрокинул остатки на голову, глянул на горизонт. Далеко впереди темнел сгусток грозовых туч.
— Дождя надо ждать, — бормотнул за спиной Жук, — далековато туча-то, разве что к ночи собьёт жару.
Малыш кивнул и снова покатил тележку в карьер, оставляя позади скрип большого поворотного колеса. Колесо вращали круговые, работавшие на самом верху. Они двигали подъёмный механизм, перемещавший на баржи тяжёлые поддоны с камнем. Круговые не глотали пыль, не надрывались с тележками и проклятыми кирпичами, но никто им не завидовал. Круговые были прикованы к огромным колёсам. Вся их жизнь состояла из монотонной ходьбы по кругу. Раньше эту работу выполняли лошади, но прокормить лошадей выходило значительно труднее, чем людей. У круговых не было бараков и нар. Они спали, ели и даже справляли нужду рядом с ненавистным колесом, иногда на ветру и холоде, чаще под невыносимым горячим солнцем.
Уже в вечернем мраке Малыш бросил опостылевшую за день тележку и приплёлся в барак, хрипло выдохнул номер надзирателю. Не чувствуя вкуса, сожрал кашу, нахлебался воды и без всяких мыслей упал на жёсткие нары в дальнем углу.
И так день за днём.
Малыш вздрогнул и открыл глаза. В кромешной темноте и невыносимой душной вони барака храпели и причмокивали во сне такие же безнадёжные бедолаги, презренные твари, как и он. Отчего-то спать расхотелось. То ли из-за странного сна, то ли из-за шума дождя и шторма снаружи. Но прежде шум воды и гром не мешали. А то, что привиделось ему в ночи… Сны теперь случались редко, и всё одно — неизменный кошмар Катаржи. Доброе не приходило, он сделался другим.
За прошедший год от растерянного заморыша, который плёлся по Дороге Слёз, мало что осталось. Жестокие нравы сначала разломали его существо, многие куски вышвырнули, а из того, что подобралось в куче человеческого хлама, составилось новое. Он стал холодным молчаливым парнем, иногда взрывавшимся безудержной яростью. Как только он доходил до такого состояния, на его губах появлялась кривая усмешка, а глаза заполняла тёмная злоба. В такие моменты даже те, кто его знал, предпочитали отходить подальше.
Малыш привык к скотскому образу жизни и тяжёлой работе. Тележка больше не казалась неподъёмной. Он привык к кандалам, даже не замечал их. От деревянных рукоятей ладони загрубели, покрылись мозолями, стали малочувствительными. Загрубели и больше не болели ступни. Загрубел голос, ставший хриплым и низким, а речь сделалась короткой, рваной и жёсткой. Он быстро приобщился к тюремному жаргону и крепким выражениям. Он просто приспособился к тому окружению, в котором вынужденно обитал.
А ещё Малыш вдруг понял, что длинноватые прежде штанины и рукава укоротились, рубаха в плечах расправилась, а на лице появились признаки растительности. Оболочка утратила детские черты, обретая формы мужского тела.
И вдруг светлый сон, добрые лица, смех, улыбки, музыка. Неужели всё было с ним когда-то? Было ли?
Он продолжал улыбаться, даже когда раздались звуки побудки. Сонная человеческая масса задвигалась, зашевелилась перед началом работ и раздачей пищи. Жук с подозрением глянул на Малыша. У того на лице растекалось странное благостное выражение. Жук ругнулся в изумлении, и Малыш снова сделался равнодушным и холодным.
— Тебе, Малыш, нынче стопорить, — раздалось негромкое за спиной. — Хоть и «вечник» ты, а всё ж наравне с другими надо. Твоя очередь.
Малыш даже не обернулся — голос он хорошо знал. Как тот скажет, так тому и быть. В бараке была своя иерархия: фоко — главари и бойки — самые бесправные существа, малолетки-недотёпы. Клеймо «вечника» сразу отдалило Малыша от унизительной доли последних, тем более что среди воров он был своим, они в обиду не давали. Но назначал стопарем всегда фоко. Малыш никогда не юлил и не отказывался. Он такое уже не раз делал. Стопарь должен был устроить так, чтобы вереница «муравьёв» остановилась и получила небольшой роздых. Если караульные определяли зачинщика, то результат был один — плеть ката и перекладина. Малышу везло, он был хитрее надсмотрщиков.
Но не в этот раз. Его хитрость раскрыл лысый капрал, оказавшийся неподалёку. Караульные поволокли упирающегося Малыша к проклятому помосту. Завал потребовал остановки работы на полдня, «муравьи» были довольны и сочувствовали Малышу, которому грозила серьёзная кара. За недосмотр наказание грозило даже солдатам.
Майор Гедеон Бракс был толстоват, с лица у него не сходило добродушно-размягчённое выражение. Казалось, он страшно расстроен, что выполняет неблагодарную работу по охране человеческого отребья и отдаёт жестокие приказы. А его подопечные на путь истинный не встают и работу с должным рвением не выполняют. Но только по виду.
Он с воодушевлением принимался за испорченных людишек и свято верил, что лишь крайняя степень жестокости заставит их измениться. Крик несчастного на перекладине заставлял его блаженно жмуриться, человеческие стоны были для него музыкой. Его перевели в Белую Яму и дали майорский чин за особые успехи на допросах в Катаржи. Иногда особенно непокорных заключённых уводили для беседы с майором в небольшой пристрой. Откуда неслись душераздирающие вопли. Гедеона Бракса каторжники звали Пауком.
Майор Бракс смотрел, как провинившегося работника растягивали на высокой перекладине, и был расстроен, что придётся прибегнуть к столь серьёзным мерам. Пухлые щёки господина Бракса печально вздрагивали, а губы кривились.
— Значит, — вздохнул он, — не хочешь работать?
Малыш молчал, опустив голову. Кат ткнул его под рёбра рукоятью плети.
— Я не виноват, — хрипло отозвался Малыш, — колесо у тележки треснуло и раскололось, а рукояти вывернуло. Я говорил, что четыре камня тележка не повезёт, но караульный офицер не поверил.
— А за что же тебе определили четыре камня? — расстроенно поинтересовался Паук. — Ты пререкался с караулом? С караулом пререкаться запрещено.
На то и был расчёт. Малыш нарочно выбрал тачку с изношенным колесом — их время от времени меняли, даже железные колёса приходили в негодность. Он специально нагрубил старшему по караулу, и тот, взбешённый, определил ему на целый день наряд по четыре камня на тележке. Три камня тащить наверх было мучительно, а тут четыре. Малыш таскал эту тяжесть чуть не полдня и всё ждал хруста. И дождался — на самой середине узкой тропы. Четыре тяжёлых камня, да ещё особым образом вывернутая тележка обрушили опоры мостков. И дело встало. А вместе с ним и вереница «муравьёв». Одно плохо — лысый капрал увидел, что Малыш нарочно крутанул тачку набок.