Наталья Горская – Беглец (страница 12)

— Надо отыскать, — согласился Равияр. — И выкупить. Такие деньги предложить, чтобы никто не отказался. А после переправить в Германию или Италию.

Все выдохнули с облегчением. Это было хоть что-то. Слабая надежда оставалась.

— Но есть одна загвоздка, господа, вернее, две, — продолжил Лендэ. — Прямо сейчас мы ничего не можем сделать. Вся Тумацца вздыблена. Чёрные псы королевской стражи рыщут и днём и ночью. Чёрный морок расползается от столицы словно тлен. Граф Родерик обрёл такую силу, что с ним уже никто не справится. Наши попытки привлекут внимание. Едва виконт Рубис попытался помочь сестре — жене одного из казнённых, — как их обоих вздёрнули на виселице. Десять дней провисели. Едва твой Тадеуш, Георг, попытался помочь семье казнённого друга — на следующий день за ним установили слежку. Слава богу, Тадеуш успел уехать в Италию. Он прислал тебе письмо, а на словах просил передать: не тревожься, они едут в Верону, где у вас дом. С ним жена и девочка.

— Безысходность какая-то, — с тоской проговорил профессор Зиц. — Неужели всё так плохо?

— Очень, — ответил Лендэ. — Цвет дворянства уничтожен. Если бы вы видели, во что их превратили в Катаржи… И если мы не будем осторожны, нас постигнет та же участь. Но я о Даниэле. Если парень оказался настолько упёрт, что не признал вины…

— Он не мог её признать, — перебил Массар. — Он ничего не знал! Что он мог сказать?

— О господин адмирал, — криво усмехнулся Лендэ, — палачи Катаржи многих заставили сказать такое, во что разумному человеку трудно поверить. Будто мы живём не в просвещённом веке. Так вот: если Даниэль выдержал и не признал вины, то вероятность, что он продержится на каторге какое-то время, пока мы его найдём, очень велика.

— Он упрямый, — согласился полковник Клозе. — Тот ещё зараза.

— Надо выждать время, — уже спокойнее сказал граф. — И искать по каторжному номеру. Я успел заметить его, когда… клеймили на площади. Двадцать семь восемьдесят восемь.

— Ужас какой, — прошептал Массар. — Двойной пожизненный срок.

— Это редкий номер, — обрадовался герцог Равияр. — Мы его найдём быстро.

— Надо ждать, пусть успокоится. А сейчас наши действия — самоубийство. Он выжил в Катаржи. Будем надеяться, уцелеет и на каторге, — решил окончательно граф Лендэ.

Потрясённый Отто вышел на светлую лужайку. Но не замечал ярких цветов. Трава стала тусклой, море — серым, лица людей будто пылью припорошило. «Они его всё-таки сжили со свету, эти проклятые Дагоны, — мелькнула безнадёжная мысль. — Говорил ведь ему, чтоб не ездил. Папаша-эрцгерцог сидит в поместье, а Даниэле… Сжили со свету мальчишку. Такого хорошего, весёлого, хитрющего. Росточку только небольшого».

Растерянный Артур Лендэ дрожащими руками держал фуражку и, кажется, не знал, что с ней делать. Перевёл взгляд с отца на адмирала и с трудом выдавил шёпотом, полным отчаяния:

— Я же с ним не успел помириться. Не успел. И теперь… поправить уже ничего нельзя. Что я скажу ребятам?

— Ты скажешь, — сурово ответил отец, — что друзей надо беречь.

Глава 4. Зверь

Добродушный полноватый офицер довольно улыбался и шёл вдоль шеренги вновь прибывших. Рядом с ним по правую и левую руку двигались двое званием помладше, в руках каждый держал крепкую витую плеть. Каторжники стояли на горячем солнце бесконечно долго, от жары и жёсткого сукна всё тело зудело. Они ждали, когда придёт спасительная команда снять серые хламиды, но дождаться не могли. Горячее марево колыхалось в воздухе, но майор в нелепом мундире его не замечал. Он неспешно дошёл до самого конца неровной цепочки людей и остановился напротив невысокого Малыша.

— Номер. — Майор упёр ему в грудь длинную прочную трость.

— Двадцать семь восемьдесят восемь. — Пересохший рот и потрескавшиеся губы слушались плохо, но не отвечать нельзя — накажут.

— Как?! — изумлённо переспросил тонким голосом майор.

Малыш повторил.

— Снять рубаху, — приказал майор.

Малыш скинул робу и стянул с измученного жаром торса рубаху. Майор убедился, что всё сказанное заключённым истинная правда. Малыш всё про эти цифры уже знал, в каторжном номере любая имела значение, тем более восьмёрка. Стоящая последней, она показывала, что её обладатель приговорён к вечной каторге. Таких зовут «вечниками» и обычные заключённые обходятся с ними очень вежливо. А тут вдруг мальчишка, сразу с двумя восьмёрками. Ему про восьмёрки поведал Жук. Другие воры после памятной сцены в мыльне тоже относились к своему задохлику с тем уважением, которое полагалось обладателю вечной цифры.

А майор и надзиратели разглядывали худого измученного мальчишку с невероятным номером. Опомнившись, майор расплылся в довольной усмешке и протянул:

— Государственный престу-упник, личный враг короля. Ну что ж, я тебе устрою сладкую жизнь, ты у меня проживёшь здесь до-о-олго.

Жук тревожно затоптался на месте, но Малыш не проявил никакого интереса к словам улыбчивого толстяка-майора. Он оставался оболочкой, внутри было безжизненно и холодно, несмотря на невыносимый зной. И если его самого происходящее вокруг беспокоило мало, то Жук, который проникся странным уважением к своему попутчику за длинный путь, не хотел для Малыша чего-то уж совсем нечеловеческого.

— Малец он совсем, господин начальник, — нарочито жалобно проговорил он. — Всю дорогу не в себе, что ж ещё с него взять? И так подохнет скоро, совсем же заморыш.

Но майор, начальник каторжной тюрьмы, оставил фразу заключённого без внимания, интерес к Малышу быстро потерял и двинулся обратно.

Только к самой ночи всех их, как и полагалось, прогнали через мыльню, обрили наголо, переодели и развели по баракам. Малыш обнаружил в одном с собой бараке Жука. На его покрытых коростой губах появилось подобие улыбки. Вор оказался пронырливым и ловким в каторжной среде человеком. Он быстренько с кем-то перемигнулся, договорился и определил Малыша к себе поближе, на соседние нары. Он же устроил так, что Малыша не отправили на самое дно глубокого карьера, а определили к «муравьям».

***

Прежде Солон казался ему чистым, светлым, нарядным. Белокаменные здания, улочки, светло-серые плиты Приморского бульвара, лестницы и спуски. Но это было раньше. Теперь же белый камень стал знаком отчаяния, жестокости и смерти.

Каторжная тюрьма Белая Яма находилась среди отрогов Морейских Шатров, в самом центре гигантского плато, сложенного известняками и мраморами. В карьерах и каменоломнях долбили и отправляли на продажу белый, не хуже каррарского, мрамор. Из самого центра безжизненной пустоши по побережью развозили «белый кирпич» — большие, правильной формы камни, в пять раз больше обычных. Этот ходовой в Южной Морее строительный материал хранил тепло зимой и прохладу летом. Был нарядным, удобным в обработке и дешёвым.

Его добывали со дна глубокого карьера, поднимали к поверхности и грузили на длинные поддоны каторжане. Этот непосильный труд забирал многие жизни, но недостатка в работниках в Белой Яме никогда не замечали. А во времена страшные и опасные за любое неосторожно сказанное слово можно было очутиться в одной из самых жутких тюрем Мореи.

— Жри, доходяга, — и Жук привычно ругнулся, — быстрее только, а то голодом протаскаешь тележку до темноты.

Он чувствительно пихнул Малыша в бок и наблюдал, как тот быстро толкает в себя липкое месиво из лука, моркови и серой грязной крупы. Жратвы было вдоволь, и после голодной дороги от Тумаццы до Белой Ямы завтрак казался почти пиршеством. Малышу не нужно было повторять второй раз, он запихнул в себя порцию тюремного варева и запил горьковатым отваром плаксы. Сидевшие на нарах каторжники тоже торопливо жевали и хлебали, зная, что следующая кормёжка будет уже после заката.

— Шевелись, — раздался зычный голос конвойного.

Человеческая масса внутри барака задвигалась, построилась и двинулась наружу. В сизых утренних сумерках виднелись высокий, отсекавший светлеющее небо частокол, чёрные фигуры караульных в самом его верху, соседние бараки и каменистая тропка к карьеру. Под привычный звон заключённые двигались по ней. И почти пробегали мимо каменного возвышения-эшафота с установленными в ряд колодками и перекладинами. Оказаться там никто не желал. На краю карьера делали остановку и проводили перекличку.

— Двадцать семь восемьдесят восемь. — Малыш привычно произнёс своё «имя» и двинулся по прочным мосткам, ведущим на дно карьера.

Жук загремел кандалами следом. Путь вниз утром оставался самым приятным, что могло случиться с арестантом в Белой Яме. Воздух был ещё прохладным, руки — свободными от тележки, а надсмотрщики оставались высоко. Каторжане перебрасывались короткими фразами, шутили и даже напевали незатейливые мотивчики себе под нос. Люди везде люди.

— Малыш, а ты чего опять ночью орал? — Жук был не прочь поболтать.

Но Малыш молчал, разглядывая отполированные сотнями ног мостки. Он вообще говорил редко и мало, приспосабливаясь к новым реалиям. Спуск на дно карьера каторжники затягивали нарочно, а надсмотрщики, наоборот, торопили их, щедро раздавая обжигающие удары коротких толстых плетей. «Королевская милость» доставалась почти каждому. В этот раз огрели Жука, и он ругался смачно и громко, пока не очутился на дне гигантской котловины. А там уже взялся за ненавистную тележку.