Наталья Гайс – Модус Эффектора (страница 52)

В глазах молодого человека сфокусировано блеснуло сознание.

– Да… – словно очнувшись ото сна, бросил он. – Слышу. Я слушаю вас очень внимательно.

– А почему язык заплетается? Вроде как ты не пьян.

– Простите, спать очень хочется.

– Сон у тебя теперь будет неспокойным, – сочувствующе заметил следователь, стараясь удержать внимание периодически ускользающего от него допрашиваемого. – Это я тебе гарантирую. К сожалению.

И он опять помахал карандашом перед лицом Сашки. Тот насмешливо улыбнулся своей обаятельной улыбкой и, отгоняя неотвязную сонливость, встряхнул головой.

– Не надо так делать! – резко бросил он, и тяжесть тут же улетучилась.

Вместо безволия в его глазах блеснула ненависть. Так – на пару секунд. Но Антон Валерьянович Морозов был не просто опытном следователем, он был человеком весьма широких взглядов, а потому выводы свои иногда тщательно скрывал от окружающих. Иначе нешуточный интерес к более глубокому познанию мира грозил обернуться для него изоляцией от мира вообще.

Но вот сейчас, в эту самую минуту, он понял, что все тайно накопленные им сведения о необъяснимом и отвергаемом наукой ждут своего применения. Он буквально кожей чувствовал присутствие чего-то запретного и таинственного в поведении Ребера. Словно с ним говорил сейчас кто-то другой. Ведь Сашку он знает давно. Они учились с его отцом в одном классе, а после войны их дружба умножилась в цене, так как из их класса с фронта не вернулся больше никто. Это сильно сблизило их семьи, а потому изменение в поведении Ребера младшего долго нащупывать не пришлось.

– Саша, что происходит? – заботливо задал вопрос Морозов. – Я же вижу, что с тобой что-то не так.

– Нет, Антон Валерьянович, я просто очень хочу спать.

– Послушай меня, Саша, ты главный подозреваемый! Если девушку не найдут – тебя обвинят в убийстве.

– Я понял, – Сашка нехотя кивнул, – давайте побыстрей закончим! Я, правда, очень хочу спать. Боюсь, не доберусь до дома – рухну где-нибудь!

Сашка через силу, слабо рассмеялся и как-то неумело провел рукой по волосам.

– Ты какой-то заторможенный! – внимательно вглядываясь в глаза допрашиваемого, рискнул предположить Морозов. – Ты точно не пил? – Во взгляде Сашки снова блеснули подозрительные огоньки ненависти. – Хорошо… Хорошо. – Антон Валерьянович жестом успокоил его и в который раз жирной линией подчеркнул задаваемый ему вопрос. – Людмила Кузьмина исчезла на твоих глазах?

– Да!

– Растворилась в воздухе? Провалилась сквозь землю? Как? Как это может быть?!

– Багровый свет…

– Что значит багровый свет? Поясни, пожалуйста.

– Багровый свет осветил место, где стояла Люда, и все… Ее не стало. Исчезла! Все!

– А руки ты где испачкал?

– Я устал всем объяснять… – Взгляд Сашки снова стал пугать своей рассеянностью. – Я искал ее. Везде! За каждым деревом! За каждым кустом! Там, у медпункта пожарный щит выкрасили… Я не знал и схватился за него руками… Это не кровь. Не кровь это! Я никого не убивал!

– Да я-то тебе верю…, – Морозов подошел к окну, осторожно взял угомонившуюся и уставшую бабочку за тоненькие сложенные крылышки и выпустил в форточку. Не сразу поняв, что произошло, бабочка радостно заметалась в солнечном воздухе и упорхнула. Антон Валерьянович сунул руки в карманы брюк и, плавно покачавшись на каблуках сапог, резко обернулся. Опустив голову на грудь, Сашка спал доконавшим его все-таки сном младенца. Хотя со стороны напоминал скорее тряпичную, безжизненную куклу.

Антон вышел на улицу и попросил шофера отвезти Сашку домой. Четырнадцатое сентября. Так тепло, как в июле. Солнце, голубое, но уже осеннее небо и сухой порывистый ветер, несущий вдоль дороги пыль и щедро срывающий с деревьев золотую и красную листву.

– Красота… – Антон вдохнул полную грудь медового осеннего воздуха и закрыл глаза. – Исчезла значит… в багровом свете… Ну что ж, посмотрим… кто там этот щит выкрасил.

Антон Валерьянович Морозов был человеком редкой проницательности и имел богатое воображение. Он мог часами смотреть на звездное небо и представлять, как где-то там – на Венере, например или другой звезде, течет жизнь таких же, как они, людей. Иногда даже случалось видеть их во сне. А еще он отчасти верил в предсказания и, как ни странно, в домового, которого тоже видел. Причем не во сне, а наяву. И было это еще в детстве. Огромное, отдаленно напоминающее кота существо с человечьим лицом и руками сидело на кухне за столом и спокойно поедало недоеденный им с вечера ужин. Домовой громко жевал, чавкал и тяжело дышал. Испугался тогда двенадцатилетний Антон не на шутку, а отец ему, конечно же, не поверил. Да он бы и сам забыл этот случай, как страшный, спутанный с явью сон, если бы позже не увидел подобное существо на старой, средневековой гравюре в пожелтевшем и рыхлом издании энциклопедии Мебиуса. Изображенное чудище настолько сильно копировало виденное им воочию, что сомнений не оставалось – то был не сон.

Объяснить это явление он не мог никак. Но и сказать еще кому-то тем более. Лишь один человек был посвящен в столь неудобные подробности биографии майора милиции Антона Морозова. Его жена – Вероника. Его друг, вдохновитель и духовный близнец. Они познакомились год назад, весьма банально – у общих друзей в гостях. В своем кофейном шифоновом платье она была намертво окружена тремя поклонниками, претендовавшими на сдержанное ее внимание. Но одарила Вероника им четвертого – спокойно сидевшего на диванчике крупного брюнета в форме. Он лишь изредка поглядывал на нее, но так, словно пытался понять, где видел раньше. Казалось, он угадывал в ней нечто знакомое, но никак не мог объяснить для себя эти ощущения, а потому спотыкался взглядом о ее свинцовый, глубокий взгляд, о пышные локоны на плечах и тонкие, до восторга знакомые запястья. Он знал это все прежде, видел, но память словно ускользала от него. То же самое происходило и с ней. Меньше года, как переехала она в эти края, а потому о Морозове знала лишь понаслышке. Но вот теперь руку готова была отдать на отсечение, что видела его где-то раньше. И весь вечер прошел как-то мимо… Все их внимание было поглощено друг другом, хотя со стороны никто, слава богу, не понял. Они совсем не общались, без конца обмениваясь короткими, пронзительными взглядами. Но не только взгляд Морозова заинтриговал Веронику – редкое всепонимание виделось ей в его спокойной и мудрой полуулыбке.

На мировую пошли сразу, как только вышли из гостей, прилюдно так и не оказав друг другу ни одного знака внимания. Он прыгнул за ней в полупустой автобус и предложил проводить домой.

– Ну… проводите! – без доли кокетства согласилась она, поняв, что серьезней быть просто не может.

Он до сих пор помнит тот синий автобус с тремя почти уже дремлющими в салоне пассажирами, тусклой темно—желтой лампочкой под потолком и невероятной штормовой качкой по неровным дорогам поселка. Редкие мелькающие за окном огоньки и запах бензина в этом стареньком, но таком уютном послевоенном "ботинке" засели в морозовской памяти как время прихода в его однообразно-терпеливую жизнь счастья.

Поженились они через месяц. Долго манерничать друг перед другом было просто ни к чему. Они хотели быть и жить вместе. Ей нравились его краткость и спокойствие, его умение однозначно и точно принимать решения, уверенность и тонкая, заразительная внутренняя гармония. Он был умен и привлекателен для Вероники. Он просто оказался ее мужем. С первого взгляда. И она это знала.

В ней чувствовалось все то же самое. И главным призом в этой женщине для нее самой, для него и их будущих детей он считал ее редчайшее и неподражаемое чувство достоинства. Нет, не гордыни и не заносчивости, а внутреннего стержня, сразу выделяющего в ней какую-то особую породу. Все, что она говорила или совершала, сразу обращало на себя внимание и запоминалось. Не эпатажем и выпячиванием, а как раз наоборот – тихой врожденной уверенностью в ее собственном, записанном где-то на сердце, моральном законе.

Если бы Антона попросили подробно описать ее внешность, он, пожалуй, потерпел бы поражение в этом деле, так как просто знал – она прекрасна. И нашел бы ее по этой уникальной красоте из тысячи двойников.

Теперь в его большом и полупустом доме было уже не так пусто. Засиял буфет и старые лампы, на столе появилась свежая приветливая скатерть, библиотека пополнилась на целых четыре полки, а с кухни каждый день доносились вкусные домашние запахи. Как в детстве, когда был жив отец, и у них в гостях часто бывала тетя. Дом его снова наполнился жизнью и словно задышал полной грудью. Иногда Морозову даже казалось, что дом улыбается своей чистотой, светлой простотой и говорит ему спасибо! Кто его знает… Может у каждого дома есть своя душа, сложенная из характеров и намерений его жильцов.

Они даже не допускали мысли о том, что можно засомневаться друг в друге, разочароваться и что может быть кто-то лучше. О недоверии и вообще речи не шло. Никаких секретов, недопонимания, грубости. В стенах своего дома они до ночи могли вести беседы о том, о чем с другими боялись бы даже подумать.

– В доме есть домовой! – как-то утром, с заговорщицкой улыбкой на лице заявила Вероника. – Ты знал?

– Знал, – гордо ответил Антон, – но с чего вдруг такое заявление?