Наталья Гаврюшова – И море мне не по колено, или ЗИНА С МАГАЗИНА (страница 3)

Зина принесла воды и залила в птичий поильник. Канарейка оживилась и запрыгала с палки на палку. Её хозяйка с довольным видом посмотрела на неё, затем подсыпала в кормушку корма и улыбаясь, сказала:

– Ну, что Дики, девочка моя, ты готова в очередной раз выслушать меня? Не могу больше в себе свои мысли переваривать и семечки не помогают. Эх, Дики, если бы ты только могла говорить…

Зина ещё раз внимательно оглядела клетку, а затем продолжила свой монолог:

– Вот мужики, Дики, понимаешь, как семечки! Взять Васька, к примеру, семечка он видная. Мужик хороший, но не для меня или для меня, но только в одном лишь «яблочном» плане. Вот баба Нина, как сглазила меня, когда говорила, что я, ещё то – отродье бабское в нашем роду, представляешь? Что столько вёдер воды всем нашим городком не перетаскать, сколько у меня встреч уже нагуляно с ним! Что баба я, умная, да развратная, и это никак в судьбу моим бабским же счастьем не укладывается! И сердце моё каменное, всё равно даст о себе знать под «сраку» лет! Дики, ну, зачем она так?

Зина сделала обиженную гримасу и закатила глаза, потом раздражённо добавила:

– Вооот, дало знать, причём не единожды. Как первую мужскую шишечку у Васька встретила, так до сих пор сердце моё бугром затвердевшей крови болит. Впечатление это первое и сильное забыть не могу. Чтобы любить Васька, да нет, а что сама не знаю. Баба Нина что ли сглазила? А вообще светлоглазые вроде не могут сглазить, а если позавидовать?.. Хотя, зачем бабе Нине было мне завидовать, глупости всё время говорю какие – то. У неё и без нас всех сердце постоянно болело, то есть каменело, от чего её и не стало. Хорошо, что ты выстояла, Дики, моя крошечка.

И Зина с такой нежностью погладила птичью клетку, что канарейка даже застыла на мгновение, а потом, очнувшись от столь невероятного пробуждения чувств у своей хозяйки, громко спела «ри – ри». Зина взяла клетку, поставила её на журнальный столик, а сама снова завалилась на чёрный диванчик и продолжила:

– Да, Дики… Ты точно не знаешь, что баба Нина очень сильной женщиной во всём была и держалась всегда будь здоров, и как я «за яблоками», начиная с Васька и заканчивая им, паразитом, не бегала. Неприхотливой женской души человек была. Знаешь, такая тихая кроткая женщина, но только в одном смысле, что всегда знала своё место. А место – это было такое: делай, что надо, время бабское своё цени, за мужика не думай. Вот, так она и прожила, в работах, в заботах, в семье – да без семьи, с дедом моим Семёном, который каждый вечер любил осамогониться. Вот как эти семечки растут? А? Дики? Хоть ты мне напой немного, ведь вроде все одних начал, но видимо концентрация природного воздействия, в разных частях подсолнечника неодинаковая, раз дела такие. Или от обработки зависит? Или от упаковки? Я не понимаю! Почему одними семечками наедаешься как – то сразу, хорошо так, вкусно, но через короткое время снова хочется их отведать! Не пожрать! А покушать – посмаковать в удовольствие и удержать хоть немного это послевкусие блаженства. А другие семечки не то, что не ешь, а жрёшь и жрёшь, ничего понять не можешь, вроде пресытилась, не очень вкусно, так пойдёт, и снова через короткое время к этим семечкам тянешься. И здесь, и там, остановиться не можешь. А ведь раз на раз не приходится, когда лакомо, а когда вдруг и прогоркло становится. Прямо, как с мужиками этими, чем не семечки для женщины? Где, правда, эта? Женатый, холостой, который никак не хочет жениться…. Что с концентрацией этой у мужиков происходит? Обработка? Упаковка? Вот, как ты мне это объяснить можешь?

Канарейка могла Зине объяснить это только своим активным слушанием, тем более она внутри себя знала, что именно этого ждала от неё её Зина. Ведь ей, как птице было очень важно вовремя попить, поесть и подвигаться, а всё остальное – чистая адаптация. А ещё, птица знала, что всё зависит от состояния, в котором находится женщина, которая кушает семечки. Ведь взаимосвязь ума, эмоций и тела никто не отменял, и начинать спрос важно с себя, а не с мужчин. Какая женщина, такой и мужчина. В природе также, как закон, где есть особи противоположных полов. Но Зина даже к пассивному слушанию такого птичьего не была готова, поэтому Дики сильно и не беспокоилась, понимая, что всему своё время.

Зина замолчала, отвернулась от Дики, и… заплакала. Она очень мало думала о маме и практически всё время вспоминала бабу Нину. Свою маму Зина очень любила, но к бабе Нине она испытывала какие – то другие, созерцательно – трогательные чувства что ли, в которых всё время проживала состояния покоя, умиротворённости и безоговорочной принадлежности к женской природе. Вот и сейчас у неё в голове всплывал светлый образ её бабушки, сильной женщины с непростым характером. Зина закрыла глаза, слёзы, не переставая, текли по её бледным щекам, губы кривились и подрагивали.

«Нина, Нина… Такое впечатление, что сначала родилась баба, потом её место в жизни, которое она себе определила, и только потом она сама. Какая – то трудная и насыщенная одними и теми же событиями судьба. Вот же бывает так, что человек так и не раскрылся до конца. Нина, Нина… Всё советы давала, всех учила, присказки вставляла в нужный момент, личным примером показывала, как замужней бабой «за яблоками» не бегать. И что? Я – то незамужняя, может быть, по её вине всё – таки незамужняя. Потому, как замужем сильно с ним же с мужем этим, так и не набегаешься, тем более, как с Васьком – с подкрадыванием и подшёптыванием сзади. А значит, повлияла на меня баба Нина, что замуж я не пошла и теперь свободно могу себе, когда захочу и с кем захочу урожай яблок на двоих собрать от души своей женской и для сердца своего почти каменного. Нина, Нина…позаботилась светлоглазая».

Зина закрыла своё распухшее лицо руками и вытерла слёзы. Вдохнула, и выдохнула новый день, который действительно, сегодня с самого утра поражал своей склонностью к внезапно сошедшей рефлексии. Зине, почему – то именно в сегодняшнюю субботу захотелось в своей жизни всё изменить, перевернуть, начать заново. Но бесконечные возвраты в прошлое без конца атаковали её очень подвижный мозг. Дразнили, издевались, затягивали в свою пучину нынешнего бездействия. И всё было бы хорошо, если бы так Зине время от времени не было плохо. Она не понимала, где она ошиблась и почему для всех она не просто Зина, а «Зина с магазина». Её это обижало, злило, и она неосознанно раздражалась на других.

Баба Нина для Зины и её мамы выступала тем самым редким проводником в мир женской мудрости и счастья, который в любое время дня и ночи дарил безоговорочную любовь ко всему. Правда, не так, как этого хотели окружающие её люди. Не очень довольная жизнью женщина, спускала много наставлений и указаний, где порицаний было ещё больше. Она осуждала, выговаривала, в общем не молчала. Но за всем этим баба Нина как – будто скрывала какую – то необъяснимую благодарность тому, что она женщина, и прятала своё неосознанное желание позволить себе то, чего никак не могла. При этом, она всегда говорила о сложном – просто, где всё было понятно, хотя и не безболезненно. Проводники, они же сами по себе часто, и нравится своим внутренним движением не обязаны. Главное, чтобы в мире сами с собой были, а всё остальное, необходимо для развития, причём их собственного и всех тех, кто рядом с ними находится.

Сама баба Нина в своей жизни стоически переносила тяготы своего неверного женского выбора, но сама этого не понимала, а Зину и её маму погоняла из любви и заботы, чтобы хотя бы они не допустили подобного. Когда баба Нина была девушкой, то тоже по молодости один раз почти завернулась на шишечку мужскую, конечно. Был у неё ухажер, звали его Дмитрон. Всё от того, что любил он патефон слушать. Не Дмитрий, а Дмитрон. Да так полюбилось Дмитрону новое его имя, что и невесту он искал с таким именем, чтобы можно было этот «он» от «патефон» в него встроить. Намаялся бедолага, пока бабу Нину не встретил. Она ему сначала и не очень ведь и понравилась, больно правильная была. С косой тугою, в сарафане до пола, в рубахе с такими рукавами, что даже кистей видно не было. Ну, что в таком случае с мужским бугорком будет? Даже не обнадёжится разок кровь туда – сюда разогнать, одна печаль души мужской. В общем, Дмитрон, скис, пока имени бабы Нины не узнал. А как только она его произнесла, так он весь шишечкой стал от головы до самых пят, и сразу закричал: «Урааа!! Нинооон!!» А бабу Нину это очень насторожило и всю женскую страсть на время отбило. Во – первых, она думала – почему «Нинон», во – вторых, как он без неё её место для себя в её жизни отвёл, в – третьих – увлечения могут обернуться другими напастями в жизни. И Зина, юной девицей, когда в сто первый раз слушала эту историю, знала одно, что если бы её дедом стал Дмитрон, то он точно бы каждый вечер не дегустировал по литру самогон. А слушали бы они все его патефон и были бы помимо бабы Нинон, ещё Ленон, Михальон, Зинон и Викторон. Вот такая могла получиться классная семейка «ОН»!

Дмитрон откровенно забодал бабу Нину своим мужским вниманием, тем более, всё по окончаниям билось. А она совсем к такому наплыву его «оновских» чувств оказалось не готова. Для неё это были мучения не по годам и нечеловеческие. А Дмитрон ради своей привязанности к патефону, чуть ли не весь дом под него сделал. И это было невиданным даже в то время, чтобы так под какую – то поющую железяку прогибаться. Люди в городке говорили, что лучше бы Дмитрон под бабу Нину один разок прогнулся и им бы счастья на всю их совместную жизнь хватило. А так, как баба Нина тоже умная была, похлеще чем Зина со своими девятью классами, то сразу поняла, что песнями детей наплодишь и дальше, что, как жить. Одним лишь патефоном сыт не будешь, а это уже то отведённое ей в жизни то место, которому она не могла изменить, да и не изменяла никогда. Поэтому, баба Нина так Дмитрону и ответила, когда он пришёл к ней домой в очередной раз с патефоном, что хоть она и Нинон, но этот патефон красной жизненной чертой, между ними стоит, а значит, дел совместных в жизни с Дмитроном будет мало. Что работник он однозначно слабый, ленивый, не добытчик совсем, раз с патефоном всё время гуляет и, в конце концов, не доверяет она настолько его музыкальной отзывчивости, чтобы одной семьей стать. Уверена была тогда баба Нина, что на этом всё и закончится. Но не тут – то было!