Наталья Гализина – Женщина дракона (страница 5)
Молодой человек, очень привлекательный, лет двадцати на вид, сидевший по правую руку от отца. Его пышная копна тёмных волос – таких же густых и вьющихся, как у Мелинды – была собрана в длинный хвост. Одежда на нём была проще, чем у отца: рубаха из местной ткани, кожаный жилет без пластин, узкие тёмные штаны, высокие сапоги. Рядом на лавочке, как и у отца, лежал меч попроще, но тоже добротный.
Но главное – заколка. Оля сразу заметила её: серебряная змея с изумрудно-зелёными глазами плотно обхватывала основание хвоста. Точь-в-точь как у отца, но серебряная, не золотая.
Рядом с ним – девушка-подросток, лет пятнадцати, невероятно красивая. Тёмные волосы, похожие на отцовские, были заплетены в множество косичек разной толщины, украшенных разноцветными заколками – там блестела бирюза, тут красный камень, там жемчуг. А надо лбом, в проборе, красовалась тонкая тика – точно такая же, как у матери, но с кулоном не белого, а глубокого синего цвета. Маленькая капля свисала ровно на середину лба, оттеняя большие тёмные глаза.
Одета Зефира была в простое светлое платье, поверх которого был надет расшитый фартук – но не с магическими символами, а с цветами и травами. На поясе висели не оружие, а маленькие мешочки – явно с лекарствами.
От девочки пахло травами и ещё чем-то лекарственным, чуть горьковатым. И Оля вдруг чётко осознала: эта малышка – целительница. Она не воин, она лекарь. Полная противоположность Линге.
– Садись уже, моя девочка, – сказала Мелинда, – давайте уже поужинаем, да скоро будем ложиться спать, что-то мы сегодня припозднились с ужином.
Ольга села напротив брата и сестры и с удовольствием принялась за еду. Та была для неё совершенно непривычна, но пахла вкусно – пряно, дымно, с травяными нотками, – и на вкус оказалась такой же.
Перед ней стояла глубокая глиняная миска с кашей из жёлтого зерна, заправленной орехами и сушёными ягодами, от которых исходил сладковатый, чуть терпкий аромат. Рядом лежали тонкие лепёшки, ещё тёплые, с хрустящей корочкой, политые чем-то тягучим, похожим на мёд, но с привкусом лесных трав. В отдельной плошке томилось мясо – мягкое, пряное, распадающееся на волокна, приправленное незнакомыми, но удивительно душистыми специями.
Ольга ела медленно, наслаждаясь новыми вкусами. Всё было незнакомым, но удивительно вкусным. Поглощая пищу, она тайком разглядывала комнату дальше.
В углу она заметила бельевой шкаф, высокий, двустворчатый, из светлого, чуть желтоватого дерева, с искусной резьбой: по створкам вились змеи, те самые, что она увидела на заколках Эрика и Тристана. Те же гибкие тела, та же чешуя, переданная с такой точностью, что казалось, вот-вот они оживут и скользнут по дереву. Ручки были выполнены в виде змеиных голов – серебряные, с маленькими зелёными камнями вместо глаз, и в полумраке комнаты они поблёскивали, как живые.
Конечно, на привычный шифоньер из её земной квартиры он не походил ни капли. Тот был лёгкий, современный, из ДСП, с зеркальными дверцами, безликий, как и всё в той прошлой жизни. А этот… этот был настоящим. Массивным, добротным, стоящим здесь не одно десятилетие. Древесина, из которой он был сделан, хранила тепло человеческих рук, помнила прикосновения тех, кто открывал эти створки до неё.
Она всё это незаметно осматривала, прислушиваясь к тому, о чём говорила её семья. Теперь уже именно её семья. Приятное тепло разлилось по телу – у неё там, на Земле, не было такой семьи. Не было этого простого, такого родного уюта. И от этого чувства ей стало очень хорошо.
– Ты какая-то тихая, – вдруг заметила Зефира, заглядывая ей в глаза. – Что с тобой?
– Сама не знаю, – честно призналась Оля.
– Ты слышала, Линга? – спросил Эрик, отрываясь от еды. – Твоя мать говорит, что в восточной долине скоро будет ярмарка. Надо бы съездить, запастись травами да тканями.
– Я съезжу, – вызвался Тристан, расправляя плечи. – Мне всё равно надо проверить ту тропу, что мы на прошлой неделе расчищали. Дороги размыло, надо укрепить.
– А я поеду с тобой! – тут же подхватила Зефира, и её глаза загорелись. – Я давно хотела посмотреть, какие травы привозят купцы. Может, найду что-то новое, чего у нас нет.
– Хорошо, – усмехнулся Тристан, – если мама разрешит.
Мелинда покачала головой, но в глазах её было тепло.
– Поезжай, – сказала она. – Только будь осторожна. И слушайся брата.
Зефира фыркнула.
Ольга смотрела на них, и сердце её наполнялось тихой, неожиданной радостью. Это была обычная семейная жизнь. Разговоры о ярмарке, о дорогах, о травах. О том кто поедет, кто останется. Ничего особенного. Ничего героического. Просто жизнь. Простая, тёплая, настоящая. Та, которой у неё никогда не было.
Она опустила глаза в тарелку, чтобы никто не заметил её внезапного волнения. Но внутри разливалось тепло, которое трудно было удержать.
– Ты правда какая-то молчаливая сегодня, – заметила Мелинда, откладывая ложку. – Что-то стряслось?
– Нет, всё как обычно, – ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я, наверно, сильно расслабилась на шее у Мрика.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Мелинда смотрела на неё с лёгким беспокойством, и Ольга почувствовала, что нужно как-то разрядить обстановку. Она засмеялась – как могла, чуть громче, чем следовало.
– Пойду я спать. Спасибо за такой вкусный ужин, мамочка.
Она поднялась из-за стола и тут же поймала на себе удивлённый взгляд матери. Видно, она переборщила. Линга, возможно, никогда так не говорила. Или говорила, но не с такой интонацией, не с такой теплотой, которая прозвучала в её голосе.
– Давай, спокойной ночи, – произнесла Мелинда вслед удаляющейся Ольге.
Ольга вышла из общей комнаты, чувствуя спиной взгляд матери. Она ошиблась. Слишком быстро расслабилась. Нужно быть осторожнее. Нужно помнить, что она здесь пока чужая.
Глава 4. Тетрадь Линги
Оля сделала несколько шагов дальше, в другую комнату, и поняла сразу, что это комната Линги. Здесь всё было проще, чем в общей зале, но чувствовалось та же рука, та же забота о деталях. В простенке между двумя круглыми окнами, выходящими на южную сторону, стоял комод из того же светлого дерева, что и шкаф, – с резными ножками, с ящиками, ручки которых были выточены в виде свернувшихся змеёнышей. Над комодом висело зеркало.
Небольшое, в простой деревянной раме, на стене висело настоящее зеркало – единственное в этой комнате, что могло показать ей, кто она теперь. Там, в озере, она мельком увидела своё отражение, но зеркало – это совсем другое. В нём нельзя спрятаться, нельзя отвести взгляд, нельзя сделать вид, что тебе показалось.
Оля медленно подошла к нему, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом, но она заставляла себя идти, заставляла себя смотреть.
Она подняла глаза и встретилась взглядом с отражением.
На неё смотрела чужая женщина.
Высокие скулы, тёмные глаза с хищным, чуть раскосым разрезом, губы – полные, но твёрдо сжатые. Смуглая кожа – такой загар мог у неё появиться только после долгих, упорных дней, проведённых под солнцем на побережье Чёрного моря.
Оля подняла руку – женщина в зеркале повторила движение. Коснулась щеки – отражение коснулось тоже.
– Боже… – прошептала она.
Она никогда не была красавицей на Земле. Симпатичной, да. Привлекательной. Но здесь… здесь было другое. Дикая, опасная, притягательная красота. Красота воина, хищницы, той, кто привыкла сражаться.
– Кто ты? – спросила она у отражения.
Оля стояла так долго, вглядываясь в незнакомое лицо, пытаясь найти в нём хоть что-то от себя прежней. Серые глаза стали карими. Русые волосы – тёмными, почти чёрными. Привычная мягкость линий исчезла, уступив место чётким, острым чертам.
Она не узнавала себя.
И в то же время – странное дело – это лицо начинало ей нравиться.
– Ладно, – сказала она, наконец, своему отражению. – Будем знакомы.
Она оторвалась от зеркала и почувствовала – её тянет открыть комод.
Она открыла ящик, и взгляд сразу упал на тонкую тетрадь в кожаном переплёте. Она лежала ровно в центре, словно нарочно положенная так, чтобы сразу броситься в глаза. Оля протянула руку. Пальцы коснулись гладкой обложки – и по коже побежали мурашки.
Она поняла это не разумом – кожей, каждой клеточкой чужого тела: Линга оставила это для неё. Здесь было что-то важное. Что-то, что она должна была узнать.
Дрожащими руками Оля открыла её. Почерк был женским, аккуратным, но торопливым – словно писавший боялся не успеть. И самое главное то, что Оля понимала то, что там написано.