Наталья Гализина – Тени минувшего (страница 7)
Она ехала за ним, доверчивая, спокойная, и не знала, что за следующим поворотом её ждёт совсем другая жизнь.
Часть вторая. В ЛОГОВЕ ЯЩЕРОВ
Глава 6. Похищение.
Доехав до того места, где их должен был ждать Рагнар, Торин спешился и помог Зефире слезть с Азура, так звали её кортуна.
— Вот тут я видел какие-то интересные травы, — сказал он, указывая рукой на заросли у подножия старого дерева. — Пойдём, посмотрим.
Ничего не подозревающая Зефира пошла следом. Она доверяла Торину, как самой себе. Не прошли они и двух шагов, как из-за ствола бесшумно выступил Рагнар.
Сейчас он не скрывал свою внутреннюю силу. Его глаза — жёлтые, с узкими вертикальными зрачками — горели в полумраке леса, как у хищника, вышедшего на охоту. Единственное, что он спрятал, — это свои татуировки. План был идеальный, и он не хотел случайно его испортить. На нём была синяя рубаха с длинными рукавами, узкие чёрные штаны и широкий кожаный пояс. Выглядел он привлекательно — опасной, хищной красотой. Если бы не его жёлтые глаза, которые наводили ужас на людей.
Зефира отшатнулась.
Это было неожиданно. Она не ждала никого увидеть здесь, вдали от поселения, в тихом лесу, где всегда было только небо, трава и ветер. Она открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но Рагнар не дал ей опомниться. Он выдохнул — и облако густого, сладковатого дыма окутало её, проникло в лёгкие, в кровь, в каждую клеточку тела. Зефира почувствовала, как ноги подкашиваются, как мир плывёт, как веки тяжелеют. Она упала, и он подхватил её, не дав удариться о землю.
Потом Рагнар повернулся к Торину и выдохнул снова.
Торина захлестнула волна чужой силы. Она растекалась по венам, пробуждая то, что спало в нём годами. Это чувство не походило ни на боль, ни на страх — лишь древний, хищный голод, от которого сердце забилось быстрее. Он всё ещё выглядел как человек, но это была лишь оболочка — превращение в ящера только начиналось.
— Я вернул тебе то, что так долго пыталась подавить твоя мать, — сказал Рагнар.
Торин молчал. Он смотрел на Зефиру, безжизненно лежащую на руках ящера, и не знал, что чувствовать. Стыд? Облегчение? Страх? Всё вместе. Всё разом. Всё так, что не разобрать.
— Не бойся, — добавил Рагнар, заметив его взгляд. — Она просто без сознания. Это мой яд. На людей он действует именно так. Тебе много предстоит узнать.
Он подхватил Зефиру на руки — легко, словно она ничего не весила, — и направился к кортуну Торина.
В груди Торина боролись два чувства. Одно шептало
Но назад пути уже не было. Он теперь ящер. И Рагнар ни за что не отдаст Зефиру. Торин понимал это. Знал. Принял.
Он приказал Азуру, чтобы тот шёл домой. Животное не соглашалось, било копытом, прядало ушами, но потом послушно побрело в сторону поселения — одно, без всадника, без хозяйки. А кортун Торина неохотно принял на свою шею ящера. Он чуял чужого, опасного, но был послушен — так воспитывали кортунов в клане Змей.
Трое наездников двинулись в сторону Восточных джунглей. Быстро, почти бегом, чтобы никто не успел их заметить, никто не успел остановить.
Лес за их спинами сомкнулся, и дорога назад исчезла.
Зефира медленно открыла глаза, возвращаясь к реальности из вязкого, дурманящего сна. Мир вокруг был размыт и чужд, но постепенно проступали детали: высокий потолок, украшенный тонкой лепниной, светлые стены, на которых играли мягкие блики света. Тяжёлые шторы из плотной ткани слегка колыхались от лёгкого ветерка, проникавшего сквозь приоткрытое окно. Всё здесь казалось непривычным, но в то же время — до странности роскошным.
Она лежала на широкой кровати с белым балдахином, утопая в мягких перьевых подушках и укрытая невесомым, белоснежным одеялом. Простыни пахли свежестью и чем-то едва уловимым, незнакомым. Взгляд скользнул по стенам: на них висели гобелены с искусно вышитыми сценами охоты и битв, где герои и чудовища застыли в вечном противостоянии. В углу комнаты стоял огромный шкаф из светлого дерева, его резные створки были покрыты тонкой резьбой, словно работа мастера, вложившего душу в каждую линию. У окна — комод с зеркалом в простой деревянной раме, в котором отражался приглушённый свет двух солнц, медленно поднимавшихся над горизонтом.
Зефира вдруг поняла: это была та самая комната, в которой когда-то очнулась Линга. Но она не могла знать, что здесь всё так же, как и десять лет назад. Почти ничего не изменилось — те же стены, та же мебель, тот же мягкий, приглушённый свет, словно время здесь остановилось. Рагнар ничего не менял. Он любил удобства и комфорт, и это чувствовалось во всём: в мягкости постели, в тепле света, в аромате незнакомых цветов, струившемся из сада.
Она попыталась приподняться, но голова тут же отозвалась тупой болью, а в висках застучал отголосок того сладкого, удушливого яда, которым её усыпил ящер. Зефира снова откинулась на подушки и обвела комнату тревожным взглядом. Всё здесь было чужим, но слишком уютным для темницы. Значит, она не пленница в привычном смысле слова.
Мысли путались, но одно становилось всё яснее: её захватил ящер. Но почему так рано? До нападения ящеров было ещё десять лет — по всем обычаям, по всем законам, которые она знала. Что изменилось? Почему он вышел на охоту один, не дожидаясь срока?
Зефира не знала, сколько времени она была без сознания. Может, час. Может, несколько. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась унять дрожь в руках. В открытое окно струился мягкий свет двух солнц, заливая комнату тёплым сиянием. Вместе с ним врывался терпкий, сладковатый аромат незнакомых цветов — запах чужого мира, который теперь стал её реальностью. Зефира закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять тревогу.
Рагнар стоял у изголовья кровати, за полупрозрачным балдахином, и наблюдал за ней. Он не издал ни звука — ни вздоха, ни шороха одежды, ни скрипа половицы. Он просто смотрел. Ждал. Наслаждался.
— Как же приятно осознавать, что я сделал это, — произнёс он, наконец, и его голос, низкий, тягучий, разлился по комнате, как тёплый мёд.
Зефира дёрнулась от неожиданности. Она не заметила его — он стоял с правой стороны, скрытый тканью балдахина, и его присутствие не выдавало себя ничем. Ни дыханием, ни запахом, ни движением. Только голос.
Он подошёл к краю кровати, наклонился, и она почувствовала его дыхание — горячее, чуть сбившееся, пахнущее дымом, кожей и чем-то диким, первобытным. Зефира вжалась в кровать, натянула одеяло до подбородка, и только тогда осознала, что одета в откровенную ночную рубашку. Тонкую, почти прозрачную, из серебристо-серой ткани, которая не скрывала, а подчёркивала каждый изгиб её тела. Без нижнего белья. Она не знала, кто её переодевал, но сейчас это было неважно. Важно было только то, что она почти голая перед ним.
— Скажу сразу, — продолжал он, и его голос стал ниже, — Линге я дал время. Ждал, пока привыкнет. Ждал, пока родит ребёнка. И не получил ничего. Всё это время я жалел об этом.
Он замолчал, и его жёлтые глаза, горящие в полумраке, скользнули по её лицу, по шее, по ключицам, прикрытым тонкой тканью.
— Пока не выросла ты, — добавил он.
Зефира смотрела на него и не могла отвести взгляд. В его словах не было угрозы — была правда. Холодная, неумолимая, как сама его природа.
— С тобой я не буду ждать, — сказал он. — Я сделаю это прямо сейчас.
Он начал раздеваться.
Не торопясь. Плавно, как хищник, который снимает с себя лишнее, чтобы стать ещё опаснее. Сначала расстегнул рубаху — медленно, одну пуговицу за другой. Открылась грудь — широкая, мускулистая, покрытая чёрными и красными татуировками, которые вились по коже, как языки пламени. Потом он снял её и ткань упала на пол. Затем — ремень, штаны. Всё это время он не сводил с неё глаз.
Зефира смотрела на него, и в её груди смешалось всё: страх, ужас, и какое-то ещё непонятное чувство. Он был красив. Опасной, дикой, притягательной красотой. Ей нравился его запах — дым, кожа, что-то древесное, горьковатое. Голова снова закружилась — то ли от дурмана, который ещё не выветрился из крови, то ли от него.
Но согласиться — значит принять поражение. Она не могла. Не сейчас. Не так.
В её вещах были снадобья, которые могли бы помочь. Усыпляющие порошки, снадобья — всё, что она изготовила, на что надеялась в трудную минуту. Но её вещей не было. Её переодели во всё чужое. Забрали всё, что у неё было. Даже тику — украшение, которое она носила с детства.
Она осталась одна. Без оружия. Без защиты. Без надежды.
— Не трогай меня, — прошептала она, но голос дрожал, и в этой дрожи было не только отчаяние.
Он не слушал. Он навис над ней, и его тело — горячее, тяжёлое, живое — прижало её к постели. Она чувствовала его кожу, нагретую, как камень на солнце. Чувствовала его дыхание — сбившееся, горячее, пахнущее дымом и чем-то диким, первобытным, от чего кружилась голова.
Его мужское естество давило ей на бедро — твёрдое, горячее, пульсирующее. И от этого внизу живота разлилось странное, тягучее тепло. Не боль. Не страх. Что-то другое.
Она хотела его.
Эта мысль ударила её, как пощёчина. Жгучая, постыдная, неожиданная. Она хотела врага. Хотела того, кто украл её. Хотела того, чьи жёлтые глаза горели в полумраке, как угли. Хотела того, от кого должна была бежать.