Наталья Гализина – Тени минувшего (страница 4)

— Ты красивая, — сказал он хрипло. — И теперь ты принадлежишь мне.

Он поцеловал её. Жёстко, требовательно, впиваясь в губы. Она не отвечала. Просто стояла, застыв, не зная, что делать. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Но он целовал её — долго, жадно, с какой-то отчаянной нежностью, которая пугала её больше, чем грубость.

Он раздел её медленно, не срывая одежду, а снимая, будто хотел запомнить каждое движение. Его руки скользили по её телу, и она вздрагивала от каждого прикосновения. Он целовал её плечи, грудь, живот, и его губы были горячими, влажными, жадными. Тайра не сопротивлялась — она понимала, что это бесполезно. Если она не подчинится, он всё равно возьмёт её, но тогда это будет грубо, и она сама причинит себе боль.

Она не знала, что чувствует. Страх? Отвращение? Или что-то ещё, чему она боялась дать имя?

Лотар — так звали её пленителя — уложил её на кровать, навис сверху. Его тело было тяжёлым, горячим, и она чувствовала, как его мужское естество давит ей на бедро.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В его взгляде не было злости. Не было жестокости. Была страсть — такая сильная, что она почти обжигала. Он вошёл в неё резко, и она вскрикнула, вцепилась в его плечи. Он замер, давая ей привыкнуть, и снова поцеловал — нежно, почти ласково.

— Прости, — прошептал он. — Я не специально.

Он двигался медленно, сдерживая себя, и она чувствовала, как трудно ему это даётся. Он сжимал кулаки, стискивал зубы, но не ускорялся. Он хотел её. Но он не хотел причинить ей боль. Она знала: это потому, что она не стала сопротивляться. Иначе всё было бы по-другому.

Потом, когда всё кончилось, он обнял её, прижал к себе, укрыл шкурой и сам заснул. А она осталась лежать. Внизу немного болело — всё-таки он был не очень осторожен. Удовольствия она не получила. Ни капли.

— Тайра, — голос Тристана вернул её в реальность. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Он не был жестоким, — сказала она. — Просто... он не умел иначе.

Тристан обнял её, прижал к себе, гладил по волосам.

— Я буду осторожен, — заверил он. — Я помогу тебе забыть всё, что ты пережила там.

Он подошёл к ней, обнял, прижал к себе. Его руки скользнули по её спине, по плечам, по волосам. Она чувствовала его дыхание — горячее, сбившееся. Чувствовала, как бьётся его сердце.

— Тайра, — прошептал он.

Он поцеловал её — медленно, нежно, словно боялся спугнуть. Она ответила, и её пальцы вплелись в его волосы. Он подхватил её на руки и опустил на кровать, застеленную мягкими шкурами.

— Не бойся, — прошептал он. — Я буду очень нежен.

Она закрыла глаза и позволила себе утонуть. В его руках, в его губах, в его дыхании, в его шепоте, который был только для неё. Он был нежен — таким нежным, что у неё щипало глаза, а сердце замирало в груди. Он целовал её плечи, шею, грудь, и каждое прикосновение отзывалось в ней жаром, которого она никогда не испытывала прежде. Этот жар не обжигал — он согревал изнутри, наполнял светом, обещал что-то такое, чему она ещё не знала названия.

Они стали единым целым. Медленно, сладко, словно время остановилось, чтобы не спугнуть этот миг. Мир за окном перестал существовать. Остались только они двое — он и она, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон.

Когда всё кончилось, она лежала в его руках, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы, как его губы касаются её лба, как его тепло разливается по всему её телу.

— Я рад, что доставил тебе удовольствие, — сказал он, и в его голосе была не гордость, а тихая, искренняя нежность.

— Я тоже, — прошептала Тайра, и её голос дрожал от счастья.

Она не просто сказала это. Она светилась. Изнутри, как та самая свеча, что горела на столе, как две луны за окном, как его глаза, когда он смотрел на неё.

Она была счастлива. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Они поселились в доме на окраине поселения клана Змей. Тайра нравилось здесь. Тихо, спокойно, пахнет травами и хлебом.

Торин рос, не зная, что его настоящий отец — ящер. Тайра давала ему зелье каждое утро — травяной чай, который блокировал его силу. Он пил его, не спрашивая, потому что верил матери. Он не знал, что его кровь — это кровь врага. Он просто знал, что у него есть папа, который учит его держать меч, разводить костёр, не бояться темноты. И это был Тристан.

— Мам! — крикнул Дарен, вырывая Тайру из воспоминаний. — Смотри, что я нашёл!

Он бежал к ней, держа в руках пёстрое перо. Тайра улыбнулась, взяла его, погладила по голове.

— Красивое, — сказала она. — Положим в твою шкатулку?

— Да! — Дарен запрыгал.

Торин стоял поодаль и смотрел на мать. Ему было тяжело принять, что он ящер, но от этого никуда не деться. Он был рождён от ящера. Это не изменить. Это не забыть. Это останется с ним навсегда.

А за окном поднимались два солнца, и в их свете дом на окраине казался островком тишины среди бушующего мира.

Глава 3. Те, кто летают выше гор

Замок Чёрного Дракона был вырублен прямо в скале, и ветер, вечный спутник этих мест, облизывал его каменные стены, залетал в высокие окна, гудел в каминных трубах. Два солнца поднимались над Серебряными горами, и их свет, золотисто-розовый, мягкий, заливал внутренний двор, где уже кипела жизнь.

Мэйван сидела на перилах балкона, свесив ноги вниз. Ей было десять, но она казалась старше — высокая, стройная, красивая. Она была похожа на свою тётю Зефиру: такие же большие, выразительные глаза, тёплые, с золотистыми искрами в глубине. Но волосы — каштановые, как у отца, — были заплетены во множество тонких косичек, и каждая была перехвачена маленькой серебряной нитью, которая тихо позвякивала при каждом движении. Карие глаза смотрели на мир смело и дерзко, а в их глубине, когда она злилась или радовалась, вспыхивал синий огонь — тот самый дар, что передался от матери, Линги.

Кир стоял внизу, во дворе, и тренировался с мечом. Ему было девять, но он уже догонял сестру в росте. Тёмные волосы, карие глаза — он был похож на Лингу, такой же красивый, какой-то дикой красотой, и это всегда умиляло Дрогана. Он был спокойным, рассудительным, не лез в драки, но если уж ввязывался, то побеждал. Отец говорил: «Ты будешь хорошим воином». Кир кивал. Он знал: он станет будущим вождём клана.

— Кир, не убей себя до завтрака! — крикнула Мэйван с балкона.

— Не убью, — ответил он, не поднимая головы. — А ты слезь с перил, упадёшь.

— Не упаду.

— Упадёшь.

— Не упаду!

— Дети, прекратите! — раздался голос Ольги из окна.

Она стояла у открытого окна, опершись руками на подоконник, и смотрела на них стройная, подтянутая, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост. Синие огоньки иногда вспыхивали в её глазах, когда она злилась или смеялась. Дроган говорил, что это от любви. Она отмахивалась, но знала — он прав.

— Идите завтракать, — сказала она. — Отец уже в столовой.

Мэйван спрыгнула с перил, Кир вложил меч в ножны. Они пошли в дом, переругиваясь на ходу, и Ольга смотрела им вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Они не изменились. Дроган всё так же собирал волосы в высокий хвост, всё так же носил тёмные рубахи и кожаные штаны. Его глаза всё так же горели, когда он смотрел на Ольгу. А она всё так же улыбалась, когда он брал её за руку.

— О чём задумалась? — спросил он, обнимая её со спины.

Она стояла у окна, и он прижался щекой к её волосам.

— О детях, — ответила она. — О том, как они выросли.

— Они ещё не выросли, — сказал он. — Они ещё дети.

— А мне кажется, что только вчера они были маленькими. Только вчера Мэйван училась летать, и не раскидывать своё пламя куда попало, а Кир — держать меч и расправлять крылья.

— Время летит быстро, — сказал Дроган. — Но мы вместе. И это главное.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. В их глубине, в этом знакомом, родном сиянии, она видела всё — и прожитые годы, и выдержанные бури, и ту тихую, ничем не измеримую любовь, которая становилась только крепче с каждым днём.

— Мы уже десять лет вместе, — сказала она тихо, — и я совсем не вспоминаю земную жизнь.

— Спасибо Линге, что она решилась на такое, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни горечи, ни сожаления. Только светлая, почти детская благодарность той, кто когда-то перевернула их судьбы.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно. Так же, как десять лет назад — в ту самую первую ночь, когда мир перестал существовать, а остались только они двое. Его губы помнили её вкус, её тепло, её дыхание. И сейчас, спустя столько лет, этот поцелуй был таким же трепетным, таким же желанным, как тогда.

Мэйван родилась через месяц после того, как они сбежали из логова ящеров. Ранним утром, когда два солнца только поднимались над Серебряными горами, заливая небо золотисто-розовым светом. Облака опустились так низко, что касались вершин, и горы стояли белыми, словно в заснеженных пиках, которых на Проктуре никто никогда не видел.

Ольга держала девочку на руках и не могла поверить, что это чудо — её. Маленькая, смуглая, с тёмными волосиками и огромными карими глазами, которые смотрели на мир с таким любопытством, что у Ольги замирало сердце. Девочка кричала громко, требовательно, сжимая крошечные кулачки, и Дроган, склонившийся над ними, сказал:

— Будет воительницей.

Ольга улыбнулась, прижала дочь к груди.