Наталья Федотова – Культурный код города (страница 6)
Для данной работы важным является то, что мы рассматриваем теоретические положения Чикагской школы на основе социокультурной методологии, позволяющей раскрывать многомерные системные связи исследуемых феноменов (в нашем случае – города), благодаря которым появляется возможность осмыслять нелинейные системы социальных и культурных взаимодействий, а также выявлять многообразие систем, объединяющих в себе самые разные измерения и уровни.
Кроме того, одним из методологических следствий познания города Чикагской школой стала популярность картирования пространств города, которые накладывались на субкультурные особенности городских территорий. В дальнейшем появилось и ментальное картирование, которое, в частности у американского урбаниста К. Линча [Lynch, 1960], связывается с образом и особенностями когнитивного восприятия города исходя из пяти ключевых направлений, которые способствуют «воображаемости» города. Это позволило объяснять – как и за счет каких «маяков» человек видит, приближает и представляет город, как ориентируется, на что обращает внимание при передвижении. Ментальное картирование открыло интерес ученых к исследованию того, как воспринимается пространство города со стороны человека.
Пространственную сущность города в своих исследованиях раскрыл французский философ, социолог, представитель неомарксизма А. Лефевр [Lefebvre, 1991], который впервые заявил о социальной и культурной обусловленности пространства и возможности производства пространства в контексте трансформации социальных отношений. Существующая в определенном времени деятельность порождает пространство «и лишь в пространстве обретает практическую “реальность”, конкретное существование» [Лефевр, 2015, с. 124]. Он подчеркивает, что воспринимаемое, понимаемое и воображаемое нами пространство города не является стабильным, а следовательно, его можно и нужно менять.
Работы А. Лефевра повлияли, в рамках научного интереса к восприятию городского пространства, на формирование Лос-Анджелесской школы. Представители Лос-Анджелесской школы (Э. Сойя, М. Дэвис), опираясь во многом на теорию пространства А. Лефевра, осмысляли город в духе постмодернизма. Так, Э. Сойя, будучи сторонником «критической власти пространственного и географического воображения» [Soja, 2003, р. 269–280], предполагает, что смыслы и значения пространства (дом, ландшафт, расположение и пр.) сконструированы активной деятельностью субъектов социальных отношений, а значит, могут иначе восприниматься, пониматься и воображаться. Особый научный интерес данной школы вызывало «архитектурное пространство как главная социокультурная градообразующая составляющая» [Вальдес, 2014, с. 322].
Таким образом, к середине XX века исследования, в которых город является ключевым объектом познания, становятся частью urban studies, объединяющих спектр «тенденций, позиций и интерпретаций, которые стремятся сформулировать понимание городской жизни, выходящее за пределы тех конкретных обстоятельств и случаев, в которых было порождено» [Трубина, 2011, с. 13].
В российской науке город в начале прошлого века стал предметом исследований Н. П. Анциферова – историка и литературоведа, который обосновал на примере Петербурга свои теоретические и методологические воззрения на природу города. Город в представлениях Н. П. Анциферова, как комплексный социальный организм, представляет собой не только анатомию и физиологию, но и является культурным феноменом, обладающим индивидуальностью, собственной душой, которая во многом обусловлена историческими отложениями. Как считал ученый, «любой город имеет свою индивидуальность, свое лицо» [Анциферов, 1926, с. 22]. Кроме того, Н. П. Анциферов полагал, что город необходимо осмыслять не в частях или «фрагментах, как каждый исторический памятник, но во всей своей цельности…» [Анциферов, 1989, с. 2], что весьма актуально в контексте проблематики культурного кода.
Н. П. Анциферов писал, что «город – наиболее конкретный устойчивый организм», «город дает нам наиболее выразительный образ культуры своего времени», что немаловажно для современных исследований в области гуманитарной урбанистики [Анциферов, 1926, с. 9]. Именно город, как полагал исследователь, хранит мир прошлого, он впитывает «в себя всю историю связанной с ним страны и волею своих граждан превращен в ковчег, в котором содержатся народные реликвии» [Анциферов, 1926 с. 9]. Город как бы передает нам через свои формы и пространство наиболее значимые смыслы, которые зафиксированы в его облике: «былое просвечивается в нем всюду: в направлении его улиц, формах его площадей, в силуэтах его куполов и башен», «все накопленное веками слито здесь в едином целом облике, который доступен каждому из нас» [Анциферов, 1926, с. 9]. Н. П. Анциферов подчеркивает, что познание городской культуры «лежит через внимательное и разностороннее изучение города, который есть исторически сложившийся культурный организм» [Анциферов, 1926, с. 9].
О том, что город есть проекция многих культурных процессов, которые проходят в разные эпохи, позже отмечали и представители так называемого контекстуального подхода в изучении города, акцентирующие внимание на то, что город следует познавать как комплексный объект при учете самых разных контекстов, влияющих на его своеобразие – природных, исторических, культурных и иных. Как отмечает историк Л. Репина, главное, что «объединяло довольно разнородный контингент сторонников контекстуального подхода, это понимание города как частного выражения более крупных систем (цивилизаций, государств, обществ, способов производства) …» [Репина, 2009, с. 25]. «В рамках этого подхода город представал перед исследователем как комплексный объект (или субсистема) в единстве своих многообразных (хозяйственных, административно- политических, военно-стратегических, организационных и других) функций и одновременно как элемент включающей его целостности, как пространственное воплощение ее социальных связей и культурной специфики [Репина, 2009, с. 25–26].
Вторая половина прошлого века ознаменовалась тем, что город стал предметом для исследований во всем мире в контексте самых разных областей науки и знания (культурология, философия, социология, экономика). В это время город рассматривался не только как пространственный объект, но и как семантически репрезентированная среда, сотканная из смыслов, зафиксированных в текстах, символах, изображениях, детерминированных многообразными коммуникативными процессами. И импульсом к такому пониманию города стала семиотика.
В рамках семиотики и актуализировалось понятие культурного кода при изучении города, несмотря на то что исследования отечественных исследователей (прежде всего, подходы к исследованию города в трудах Н. П. Анциферова) во многом предполагали системное исследование ключевых смыслов, посредством которых город «читается», понимается, идентифицируется. Сам концепт «культурный код города» на тот момент не появился, но предпосылки его появления уже были обозначены, и методология познания города как целостного культурного феномена стала постепенно формироваться.
Семиотика открыла возможность трактовать город как текст, который культурно и исторически обусловлен и который подвержен неоднократной интерпретации исходя из семиотических практик познания, поскольку город мы можем как кодировать, так и декодировать. Город, говоря словами Ю. М. Лотмана, представляет собой сложное семантическое пространство, «котел текстов и кодов, разноустроенных и гетерогенных, принадлежащих разным языкам и разным уровням» [Лотман, 2000, с. 325]. Он пишет, что семиотика города раскрывается в двух сферах: город как пространство и город как имя [Лотман, 2000, с. 320].
Город в настоящем во многом есть проекция прошлого, что делает его генератором новых смыслов, образующихся в синхронном и диахронном взаимодействии: «архитектурные сооружения, городские обряды и церемонии, самый план города, наименования улиц и тысячи других реликтов прошедших эпох выступают как кодовые программы, постоянно заново генерирующие тексты исторического прошлого» [Лотман, 2000, с. 334]. Между тем, как полагал В. Н. Топоров, город следует изучать с «помощью интуитивного постижения целого, или путем вживания в усваиваемые себе образы…» [Топоров, 2003, с. 7].
С позиции семиотики познание города может быть направлено именно на те смыслы, которые наполняют город значениями во всех его проявлениях и которые являются «объектом постоянного упорядочения и осмысления города» [Лотман, 2000, с. 334]. Именно они и выступают тем, что в своей упорядоченной совокупности образуют культурный код города.
В конце ХХ века, после доминирования характерных для советской эпохи градостроительных и этнографических векторов научного познания города, «в отечественной науке утвердился взгляд на город как социокультурный феномен, что нашло отражение в целом ряде исследований» [Шабаев и др., 2018, с. 257]. В частности, в исследованиях М. С. Кагана на примере Санкт-Петербурга делается акцент на культуре города и на тех особенностях, которые придают городу особый дух, а саму культуру города он трактует как сложное взаимодействие трех измерений, которые находятся в постоянном перемещении (духовно-человеческое, процессуально-деятельностное, предметное) [Каган, 2018]. Тогда как в восприятии города особое значение, по его мнению, имеют его архитектурный облик и символы.