Наталья Червяковская – Лисёнок – райская птичка маминого сердца. Современная проза и поэзия (страница 2)

Мама не машет рукой. Не бежит навстречу. Она просто сидит и дышит одним воздухом со своей дочерью. Они говорят без слов. Обо всём. О том, как ярок сегодня закат. О том, что в печи остывает пирог с вишней – той самой, что вышита на салфетках. О том, как сильно они любят друг друга, сквозь все миры, сквозь все формы бытия.

Потом качель замирает. Видение тает, как туман на рассвете. Но чувство присутствия остаётся. Оно впитывается в стены, в каждую щель, в каждую половицу. Дом живёт и дышит Лисёнком. Он пропитан её детским духом, который стал не призраком, а душой этого места. В ночной тиши скрипнет ступенька – это она проверяет, все ли спят. Утром на столе лежит безупречно сложенная салфетка – это она помогла накрыть. В самый тяжкий час маминого одиночества ветер донесёт обрывок песенки.

Это не история о потере. Это история о связи, что сильнее всяких пределов. Лисёнок – райская птичка маминого сердца, которая не улетела, а свила гнездо в самой сердцевине родного дома. Она – хранительница очага, что никогда не угаснет, ибо питается любовью, крепче смерти. Ангелы не умирают. Они обретают новый дом. И её дом – здесь. В запахе апельсинов, в белизне ромашек, в стежках вышитых вишен, в тёплом боку волка Мирона и в неугасающем свете материнского сердца, которое будет ждать её и видеть всегда. В каждом миге. В каждой вещи. В каждом луче солнца, что ложится на пустую, но навеки живую колыбель.

А мы споём вам историю негромкую, Где падает звезда в ручей, звеня. Под крышей снежной, в чаще одинокой, Живёт Лисёнок-фея, тепло храня. А волк – её Мироном звали люди — Не рыскал в стаях, не искал вражды. Он пил свой чай у тихого подручья И слушал, как поют в воде струны ночи. А Лиличка – та, с солнечною гривкой, Будила утро серебристым смехом. Она не просто девочка с дудочкой, А та, кто знает разговор с потешкой. Когда садилась вышивать салфетки, Вдыхала в синий цвет небесный вздох. Иглой тропинку выводила метко, Чтоб ангел-сторож проступил в стежках. А по ночам, когда ложились тени, Брала она свою подружку-дудочку. И лился звук, как свет в ночном растенье, Как тихий разговор с далёкой уткой. Услышал раз Мирон тот перезвон, Что меж сосен струился, словно эхо. Забыл про всё, застыл, как околдован, И шаг направил к огоньку под веткой. «Прости, – промолвил, шерсть свою смущённо поправляя, — Я, кажется, спугнул твои мечты». А Лиличка, смеясь: «Садись, не стой ты! Играть я буду для тебя в листве». С тех пор сходились у ручья под вечер. Она – с дудой, он – с тишиной в покое. И в сердце волчьем, в самой чёрной печке, Растаяла последняя зима в апреле. Она ему салфетку подарила — Там волк в очках читал луне стихи. Он ей – душистых грибов полную корзину И верность, что крепче любой руки. Не сказка это, нет – кусок простого бытия. Где дружба – нить, что не порвётся вьюгой. Он сторожил её жильё, молчания храня, Она ж ему дарила звук подругой. Пусть в вашем доме, под любой звездой, Живёт такой же немудрёный лад: Где кто-то стежком ведёт беседу с тишиной, А кто-то просто слушает и рад. И если ночью песня проскользнёт в окно, То знайте – это Лиличкина дудочка. А рядом волк, доверчиво и мудро, В её мелодию погружён, как будто. Вот и вся быль. В ней нет больших секретов. Лишь снег, ручей, салфетка на столе. И двое, что нашли среди планеты Свой островок в доверительной беседе. Играй же, дудочка, в ночи хрустальной! Ложись, крестик, на полотно судьбы. Живи, история, в тиши прощальной, Где волк и Лилечка отогрели льды.

Калоша на воздушном шарике

Воздушные шары… В детстве они пахли чем-то неуловимым и волшебным. Их покупали только по особым праздникам – длинные, скользкие, похожие на сардельки. И в моём детском сознании всегда что-то щёлкало и гасло: шарик-то обещан, а здесь – это странное недоразумение… Но однажды я поняла, что настоящее волшебство приходит не в форме надувного пузыря, а на четырёх лапах, с мокрым носом и взглядом, в котором тонет всё на свете. Её звали Калоша.

История имени была проста и нелепа. Её принесла мне старшая сестра, ворвавшаяся с холодного ноябрьского ветра. Крошечный, дрожащий комочек с глазами, полными вселенской тоски. «Смотрю, а она стоит посреди лужи, одна-одинёшенька, – сказала сестра. – И так несолидно в ней шлёпает». Я наблюдала, как щенок неуклюже и сосредоточенно переступает в ледяной воде, и я вдруг рассмеялась: «Да она же вылитая калоша!» Имя прилипло навеки. Никто не думал, что оно останется. Но пёсик отзывался только на него. Видимо, в её собачьей душе уже тогда зрела особая, лужепроходимая философия бытия.

Калоша выросла в самую прекрасную дворнягу на свете. Шерсть у неё была необычная – рыже-палевая, как первый луч солнца, пробивающий утренний туман, а на груди белела аккуратная манишка, будто она вечно собиралась на важный приём. Уши – одно острое, настороженное, другое мягко висело конвертиком, что придавало её морде вечное выражение добродушного и немного комичного удивления. Но главное – глаза. Тёмно-карие, глубокие, понимающие всё без единого слова.

Она стала моей тенью, моей тихой крепостью и самым внимательным слушателем. Когда я рыдала над двойкой по математике, она подползала и бережно клала свою тяжёлую, тёплую голову мне на колени, вздыхая так проникновенно, будто принимала на себя всю горесть мира. Когда я ликовала, она носилась вокруг, виляя хвостом-метёлкой, сметая всё с низких полок. Мы гуляли в поле за домом, и она неслась по высокой траве, как золотистая комета, а потом с грохотом валилась на спину, катаясь по земле с видом абсолютного, безмятежного блаженства.

Однажды она спасла меня по-настоящему. Мы забрели к старому карьеру, и я, засмотревшись на стрекозу, оступилась на самом краю. Калоша, всегда бежавшая впереди, в тот миг оказалась рядом. Молнией вцепилась зубами в рукав моей куртки и рванула на себя со всей силой, упершись лапами в землю. Я рухнула, но не вниз. Она лизала моё испачканное землёй лицо, тихо поскуливая, а я, обнимая её, чувствовала, как бешено и преданно стучит её сердце. С тех пор я знала твёрдо – у меня есть не просто собака. У меня есть Калоша.