Наталья Червяковская – Лисёнок – райская птичка маминого сердца. Современная проза и поэзия (страница 4)

Мамин важный шифоньер. Каждый ящичек – восторг, Стиля высшего пример. Там атласа холодок И шуршащий нежный шёлк, В ворохе заморских тканей Две девчонки знают толк. Взрослым хочется обратно, в детство убежать, Босиком по тёплым лужам весело скакать. Ну а маленьким девчонкам – взрослой тёткой стать, На высоких каблуках по комнате шагать. Мир зеркальный манит блеском, кружит голова, Детство – это сказка, юность – лишь слова. Достают из недр платья, Шляпки с узкою тесьмой. В них таятся лишь объятья Летней неги золотой. Губы в маминой помаде, Бусы – капельки росы, В этом праздничном наряде Свет нездешней красоты. А за окнами прохожие спешат, Сбросить время, как пальто, они хотят. Взрослый мир – забот тяжёлая печать, Как же трудно этот узел развязать. Но пока в шкафу открытом – чудеса, И азартом светятся у девочек глаза. Мамин запах, терпкий ландыш… Шифоньер закроют с грустью. Поменяться бы ролями, Только время между нами. Маленьким – взрослеть… Взрослым – улететь… В детство… улететь.

Колечко на златом крылечке

В детстве мы играли в «колечко» – целой ватагой, усаживаясь в ряд на тёплых от солнца досках крыльца. Ладошки, сложенные лодочками, таили в себе либо пустоту, либо чудо. Считалочка лилась жужжащим, заговорщицким шёпотом, и в такт ей трепетали девичьи сердца. Каждая из нас замирала в ожидании того холодка – металлического или стеклянного – на своей коже.

– Выбери меня, скорей! Я ведь красивая, я умная, я самая счастливая! – кричало внутри каждое маленькое существо в выцветшем платьице, с волосами, растрёпанными ветром.

А колечко было волшебным проводником. Лежа на золотом от заката крылечке нашего старого дома, оно уносило мысли в самое что ни на есть настоящее царство. Там я становилась королевишной неописуемой красы – в платье, сплетённом из утренней росы, с короной из пойманных солнечных зайчиков.

– Ваше Величество, – склоняли головы придворные, – принцы из соседних королевств жаждут вашей руки.

И они являлись – на лихих конях, в сверкающих доспехах. Слагали стихи, бились с драконами и все как один влюблялись без памяти. Взгляды их были томными, речи – учёными, дары – диковинными.

Но стоило мне в том сияющем зале принять из рук самого статного принца райский цветок, как сквозь блеск самоцветов и шелест шёлковых знамён проступал другой образ. Неприглашённый, будничный.

– Юрка, ты куда? – слышался чей-то оклик из-за стены замка.

– На велике гоняю! Камеру потом починю…

Он не носил бархатных камзолов – только потёртую куртку и джинсы с заплаткой на колене. Не сражался с драконами – а однажды укротил злую соседскую овчарку куском колбасы, сказав нам потом, смеясь:

– Ну и дракон у вас, девчонки. Слюнявый.

В сказочном саду, среди говорящих роз, я вдруг начинала искать не алмазные тропинки, а знакомую трещину в асфальте у гаража. Принцы вещали о звёздах и вечности, а я слушала и думала о том, как Юрка, нахмурясь, вчера объяснял мне задачу:

– Ты не туда подставляешь. Смотри сюда… Видишь?

И этот простой мальчишка из старших классов, который мог и подразнить:

– Мань, у тебя бант опять как у ракеты!

А мог несмело взять мою сумку с книгами:

– Дай, тяжело ведь…

Он оказывался крепче всех чар. Якорем, что не давал моему златокрылому кораблю мыслей уплыть в безвозвратные дали.

Игра заканчивалась. Колечко, найденное в чьей-то ладошке, вызывало взрыв смеха и лёгкой, сладкой зависти. Мы вновь становились просто детворой. Девочка Маняша. С коленкой в зелёнке, с бантами, сползшими на затылок.

– Завтра ещё поиграем? – спрашивала я, сбегая с крыльца.

– Поиграем! – неслось в ответ.

Но внутри, в самой глубине, ещё тлело то царство. И в нём по-прежнему правила королевишна. Только трон её стоял не в бальном зале, а на том самом крылечке, под которым рос упрямый одуванчик. И ждала она у окна не златокудрого рыцаря, а смущённый стук велосипедных спиц о серый щебень.

Потому что её сердце, вопреки всем сказочным уставам, избрало не принца. Оно избрало того, кто чинил велосипеды и смеялся до слёз, глядя на мультики. Избрало Юрку.

А это и была самая трудная, самая немыслимая и самая настоящая магия из всех, что ей когда-либо довелось знать.

На золотом крыльце осталась сказка, Где день искрился россыпью монет, Где детская считалка, как подсказка, Нам открывала таинства секрет. Я мнила мир сверкающим чертогом, Где у подножья – верные пажи, Но в небесах, за облачным порогом,