Наталья Червяковская – Лисёнок – райская птичка маминого сердца. Современная проза и поэзия (страница 1)

Лисёнок – райская птичка маминого сердца

Современная проза и поэзия

Наталья Червяковская

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0069-6313-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Лисёнок – райская птичка маминого сердца

В ночном окне застыла тишина, Где мама в одиночество одета. Там памятью душа освящена, Струящейся из ласкового света. Ушла не вдаль, не в тёмный дол ночной, А в музыку листвы и ветра шёпот, Оставшись путеводною звездой, Что заглушает горький судеб ропот. Лисёнок мой, небесный нежный дух, Ты в крапинах созвездий над домами, Ты – папин смех, ласкающий наш слух, Ты – теплота в руках усталой мамы. Пусть ночь свои вуали развернёт, Но фениксом любовь из пепла взмыла: Смотри – в окне лисёнок твой рисует Лучи небес, чтоб сердце не остыло. В ромашке белой, в чистом ручейке, В полночном пенье соловья в округе — Ты в каждом слове, в каждом лепестке, В той песне, что баюкала на досуге. Твой свет не гаснет в маминых глазах, Он в каждом вдохе, в миге повседневном. Дочь обняла – и растворился страх, Став океаном тихим и безбрежным. Ты не зверёк из сказочных дубрав, А ангел, исцеливший боль разлуки, Своим сияньем горести поправ И успокоив маменькины руки. Ты – птица райская, чей дивный перелив Дарует жизнь иссушенной пустыне, Любви бессмертной вечный лейтмотив, Что в этом доме не замолкнет ныне. Лисёнок, в синей выси пролетай, Оставив след добра неизгладимый. Ты – наш нектар, ты – наш цветущий край, Сердечный ритм, вовек неугасимый. Над миром, где кончается тропа, Твой свет горит, прозрачный и высокий, И вечно будет мамина судьба Хранить твои Божественные строки.

Вы когда-нибудь видели женщину, у которой есть всё? Счастливая семья, любящий супруг, дети, собаки и коты, любимое дело. Жизнь, отливающаяся тёплым золотом, как медленный закат. Она смеется на кухне, заваленной детскими рисунками, обнимает мужа, который принёс чай, смотрит на спящих собак у камина. Всё правильно. Всё на своих местах. И всё равно её что-то гложет. Тихий, негромкий звук внутри, похожий на далекий звон разбитого стекла, который слышишь лишь в полной тишине.

Она и сама порой злится на себя. Что ей ещё надо? Разве этого недостаточно? И тогда она прижимается к детям крепче, суетится на работе усерднее, затевает дома новый ремонт. Но тень не уходит. Она притаилась за спиной, невидимая и неслышимая для других. Это тень другой жизни. Параллельной, не случившейся. Тени того, кто не пришёл.

В её жизни был несчастный случай. Не громкий, не публичный. Тихий и приватный, как остановившееся сердце. Она ждала долгожданное дитя. Мысли о ней были уже вплетены в ткань будней: вот здесь будет её комната, вот так старшие будут помогать, вот эти крошечные платьица куплены просто так, от избытка чувств. Все показатели были хорошими. Анализы, узи, самочувствие. Будущее рисовалось чётким и ясным. А потом – тишина. Необъяснимая, абсолютная, медицинская тишина там, где должен был стучать новый пульс.

«Как так? Почему? Мы же так её ждали…» И даже именем ласковым нарекли – Лиличка. Их крошечное солнышко, их лисёнок Лиличка. Эти вопросы обрушились тогда, в тот день, и остались навсегда. Они не звучат ежечасно, нет. Они впитались в почву материнской души, как соль. Иногда они прорастают острым криком, когда она видит на улице ребёнка того самого возраста. Чаще – просто лежат холодным пластом где-то глубоко, меняя вкус даже самых сладких моментов. Потому что счастье теперь всегда с оттенком «а могло бы быть иначе». Потому что радость – с тихой оговоркой «но кого-то не хватает».

Трудно ответить на этот вопрос. Очень трудно. Готовых ответов нет. Есть только пустота, которую со временем научились не трогать, обходить, как хрупкую реликвию. Иногда говорят: «На все Божья воля». Это испытание. Проверка на прочность души, веры, самой ткани твоего бытия. Принять это – не значит перестать чувствовать. Принять – значит научиться жить с этой трещиной в фундаменте. Не заливать её бетоном показной радости, не маскировать пёстрыми коврами суеты. Видеть её. Знать, что она есть.

И вот она, эта женщина, стоит на кухне. За окном – её прекрасный, сложенный с таким трудом мир. В груди – тихий звон той самой разбитости. Она несёт в себе оба этих мира: тот, что есть, яркий и шумный, и тот, что не случился, тихий и призрачный. Они не воюют друг с другом. Они сосуществуют. Потеря стала не дырой, а просто другой фактурой её сердца – более тонкой, более чуткой к чужой боли, более осознанной в своей любви к тем, кто рядом.

Испытание ли это? Да. Оно не сделало её святой. Оно сделало её реальной. Со шрамами, с вопросами без ответов, с благодарностью, которая идёт рука об руку с тихой печалью. Она не ищет больше причин. Она просто знает, что жизнь – это не только то, что строится, но и то, что уносится неведомым ветром. И в этом знании нет безнадежности. Есть странная, зрелая ясность. Ценить каждое мгновение с теми, кто есть, не потому, что можешь их потерять, а потому, что они – настоящее чудо на фоне всех несостоявшихся миров.

Она закрывает окно. Поворачивается к гомону дома. Идёт дальше. Неся в себе и свет, и ту самую тень. Цельная не вопреки, а благодаря. Живая.

В доме, где воздух густой от печёных яблок и старой вишнёвой деревянной посуды, время струится иначе. Оно не утекает безвозвратно, а оседает тончайшей пыльцой на вышитых салфетках, на краю пустой колыбельки, на рамке фотографии, где застыли две смеющиеся женщины – большая и совсем маленькая. Мама знает это. Она чувствует, как стены дышат памятью – тем, что было и что навсегда осталось. И сердцем, израненным и бесконечно любящим, понимает: её Лисёнок не ушла. Она стала душой этого дома. Его тихой хранительницей.

А ангелы, как известно, не умирают. Они лишь меняют форму.

Это было не смерть, а превращение. Горстка дней земного света, несколько вдохов – и маленькая девочка перешагнула порог, который нам кажется пропастью, а для неё был лишь шагом в соседнюю комнату. Той комнатой стал целый мир, иной, но не чужой. Там, где реки текут мёдом, а небеса цвета незабудок, живёт она теперь. Прекрасная из дев, с глазами, в которых осталось всё материнское небо. Её волосы – первый луч утра, а смех – звон хрустального колокольчика, что мама порой слышит в саду, когда ветер заигрывает с флюгером.

А у её ног – верный страж, волк Мирон. Не страшный, не зубастый, а мудрый, седой от звёздной пыли, с лапами тёплыми, как вечерний песок. Он прилёг возле неё, едва она ступила в тот мир, и больше не отходил. Он охраняет её, беседует с ней тихим, грудным ворчанием, и на его широкой спине она скачет по радужным лугам. Он – её связь с миром дикой честности и безграничной преданности. Мама, сама не зная почему, всегда это чувствовала. Она вышивала волка на той самой салфетке, даже не задумываясь, откуда узор ложится под её пальцы.

Иногда, когда в доме воцаряется особая тишина, а боль в груди становится острой и звонкой, как натянутая струна, Лисёнок приходит в гости. Мама не видит её глазами – она ощущает. Внезапно, среди бела дня, воздух в гостиной наполняется густым ароматом спелых апельсинов – её любимых, тех, что она приносила с рынка. Запах висит миг, осязаемый и плотный, а потом тает. И мама улыбается, закрывая глаза. Это она. Лилечка шепчет: «Я здесь, мамочка. Я всё вижу».

Или другой знак: букет полевых ромашек, аккуратно положенный на крыльцо с утренней росой. Никто в округе не знает, откуда они. А мама знает. Она ставит их в узкую вазочку, ту, что Лисёнок могла бы обхватить крошечными ладонями, и целый день говорит с цветами, как с живой дочерью. Рассказывает, как распустились пионы, как соседская кошка принесла котят, как пахнет свежеиспечённый хлеб. И лепестки ромашек, кажется, поворачиваются к звуку её голоса.

А ещё – салфетки. Те самые, нарядные, с вышитыми вишнями. Мама находит их в самых неожиданных местах: на подоконнике, купающемся в лунном свете, на раскрытой странице книги, на спинке кресла. Они всегда безупречно чистые, отутюженные незримой рукой. Вишни на них – алые, сочные, будто вот-вот лопнут, источая сладость. Мама берёт такую салфетку, прижимает к лицу и плачет. Но это слёзы не только горя. Это слёзы встречи. От знания, что её девочка выросла прекрасной хозяйкой иного мира, но не забыла искусство уюта, которому училась, наблюдая за мамой.

Их сад – место силы, живой портал. Там, под сенью старой яблони, мама часто находит апельсины. Не купленные, а словно упавшие с небес, идеальные, солнечные, с кожурой, пахнущей дальними странами и детством. Она не ест их. Собирает в плетёную корзинку и ставит в центр стола. Это подношение. Или, быть может, дар от Лисёнка своей земной маме. «Возьми, мамочка, частичку моего мира. Он такой же сладкий».

По вечерам, когда тени становятся длинными и бархатными, мама садится на крыльцо. Она смотрит на пустую качель, тихо поскрипывающую от ветра. И видит не пустоту. Она видит, как на сиденье раскачивается тоненькая, светящаяся изнутри девочка, а у её ног, положив тяжёлую морду на лапы, дремлет огромный седой волк. Они качаются. Медленно. Туда-сюда. Лисёнок смотрит на маму и улыбается безмолвной улыбкой, в которой – вся вселенская нежность. Мирон приоткрывает один глаз, и в его янтарной глубине читаются покой и обещание: «Я её сторожу. С ней всё хорошо».