Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 90)
В епархиальном управлении на втором этаже находились покои архиерея, а внизу были кухня и домовая церковь. Отец Павел приехал на свое возведение в сан архимандрита — первым делом вывалил на кухню двух огромных судаков. Когда владыка Иоанн посвятил его, новообращенный архимандрит громко скомандовал в Архиерейском доме:
— А теперь все наверх! — Т. е. на трапезу с судаками. Митрополит Иоанн рассмеялся.
— Нинка! Архимандрит я! — шутливо хвастался батюшка своей духовной дочери.
— Из Питера Дуся митру привезла — тогда и митру-то трудно было сыскать…
«Сознание своего достоинства, своего сана архимандрита сочеталось в нем с удивительным смирением, — вспоминают духовные чада о. Павла. — Он был настолько приветливый, ласковый, что иногда можно было забыть о том, что он архимандрит. Но в нем чувствовалось что-то… Не зря он про себя говорил: «Мала куча, да вонюча», «Мал золотник, да дорог».
«Насколько это был человек-магнит, человек просветленный — как он относился к нам!»
«Вот он стоит в храме. Говорит проповедь — голос сердечный, проникает до глубины души — и все чувствуют, что это отец, который их любит. Любовь его изливалась необыкновенная, каждый ощущал на себе его внимание.
Возьмет, бывало, в свои руки твою — а руки у него мягкие, теплые — в глаза посмотрит и так поворкует… От него всегда едешь как на крыльях — не было случая, чтобы по-другому. Совершенно твой внутренний мир изменился — у тебя праздник в душе, хочется жить».
«День-два, проведенные там, обычно суббота-воскресенье, выходные дни, давали заряд на месяц — я не знаю, как это объяснить. Отец Павел плохо видел, и в течение дня ему докладывали, кто приехал — а ехали и ехали, как в московском метро — у-у! — круглосуточно едет народ.
— Отец Павел, Володька приехал!
— Какой Володька?
— Да вот, Володька шофер.
— А, Володька наш!»
Очень много духовенства окормлялось у о. Павла, и с годами все больше и больше, так что в Верхне-Никульском образовалась своя «кузница кадров», или «Академия дураков», как шутил о. Павел. И это была настоящая духовная Академия, по сравнению с которой меркли Академии столичные. Духовные уроки архимандрита Павла были просты и запоминались на всю жизнь.
«Как-то раз я задумался, мог бы я быть таким послушником, чтобы беспрекословно выполнять все послушания, — рассказывает батюшкин воспитанник, священник. — Ну а что, наверное, смог бы! Что скажет батюшка, то я бы и делал. Приезжаю к нему — а он, как вы знаете, частенько на мысли отвечал действием или каким-нибудь рассказом. Он меня, как обычно, сажает за стол, тут же Марья начинает что-то разогревать. Он приносит щей, наливает. Щи были удивительно невкусные. Из какого-то концентрата — а я только что причастился — и сверху сало плавает. И огромная тарелка. Я с большим трудом съел. Он:
— Давай, давай-ка еще!
И несется с остатком в кастрюле — вылил мне всё — ешь, доедай! Я думал, меня сейчас стошнит.
И я исповедал собственными устами:
— Такого послушания, батюшка, я выполнить не могу! Так он меня обличил».
Отец Павел умел дать почувствовать человеку духовное состояние — радость, смирение…
«Однажды накануне «Достойной» — было много духовенства у него — он мне говорит: «Батюшка, ты сегодня будешь ризничий!» — вспоминает один из священников. — «Вот эта риза — самая красивая, надень, и другим выдашь». И, наверно, все-таки какое-то тщеславие у меня было: «Вот, какая риза красивая!»
И буквально через несколько минут — отец Павел был дома, а я в церкви, он словно почувствовал мое состояние — летит:
— Ну-ка, снимай ризу!
И отец Аркадий из Москвы приехал, к нам заходит:
— Отдай отцу Аркадию!
Меня, как молнией, с головы до пят прошибло — я так смирился. И в этом состоянии чувствовал себя, как на небесах — в каком-то благоговении, в радостном присутствии чего-то важного, т. е. он дал мне понять, что такое смирение. Я надел самую старенькую ризу, но был самый счастливый в эту службу».
«Учил нас — целая группа священников, мы стояли в алтаре у жертвенника: «Отцы и братья! Совершайте святыню во страсе Божием!»
Отец Павел мог юродствовать и совершать «хулиганские» поступки в присутствии самых высоких должностных и церковных лиц — в покоях митрополита, на трапезе в монастыре, при встрече с представителями областной администрации — но что касается алтарного служения, то он предстоял Богу коленопреклоненно, был неукоснительно строг в соблюдении церковного устава и требовал этого от священства.
«Совершайте святыню во страсе Божием!» Однажды позволил одному монаху за столом у Груздевых съесть жареную куриную ножку — просто видел, что ему очень хотелось и благословил, хотя монах мяса есть не должен. И вот этот молодой человек, ободренный снисходительностью батюшки, на следующее утро, когда все собирались в церковь на Литургию, предложил отцу Павлу:
— Батюшка! Может, Вам чайку, кишочки-то погреть с утра?
Очень строго ответил на это отец Павел:
— Сколько священником служу, а с каплей воды или крошкой хлеба во рту в алтарь не входил с утра. Не то чтобы Литургию служить, а так… Вам, батюшки, того же советую. Никто в том грехе вам не поможет, и я не отмолю. Господь не простит!
Попы, не кощунствуйте! — прямо так и говорил».
«Мне уже недолго осталось, а вы не кощунствуйте!»
Грозно обличал в том, что неправильно служат, неправильно причащают, сокращают богослужение. А вот отцу Василию, выгнанному из Тверской епархии, который приехал к батюшке в Верхне-Никульское, сказал:
— Тебе все грехи простятся — за то, что ты службу не сокращал.
«Нас, священников, сильно строгал, — вспоминает один ярославский батюшка. — Иногда даже закричит. И много не разговаривал, неинтересно ему с нами было, с белым духовенством. С монахами много общался. Любил очень врачей, учителей, интеллигенцию — с ними всегда ласково и подолгу беседовал. И они его любили».
И хотя многие из них не умели даже подойти под благословение к старцу, и, конечно, не понимали, что батюшка — великий старец, любовь эта, искренняя и крепкая, была исполнена радостной благодати, о чем лишь теперь, спустя годы, догадываются обласканные батюшкиным вниманием борковские ученые и врачи, ярославские и рыбинские музейщики…
«Какие мы были счастливые и даже не понимали этого! Ведь батюшка — он такой, что ему можно было всё сказать…»
«Как он людей любил! Я сижу у него и думаю: «Господи, неужели всё это кончится?»
«Ты меня на людях не обнимай и не целуй, — говорил батюшка научной сотруднице из Борка. — Ты мне ручку должна целовать. А обниматься — за угол зайдем и наедине, — шутливо добавлял о. Павел. — А при моих прихожанках не надо».
Конечно, знал батюшка, кому и какое слово сказать, видел на много лет вперед. «В церковь я не ходил, ведь я преподаватель, тогда это было чревато, — вспоминает художник из Борка. — И вот служба идет. Стою, жду, когда закончится, чтобы поговорить с батюшкой. А он мимо проходит с кадилом, кадит и руку протягивает:
— Здорово!
А после службы всегда поговоришь с ним, пообщаешься… Один раз сидим на лавочке у дома о. Павла. Он вдруг говорит мне:
А я тогда даже не знал, что такое благочинный…»
А батюшке в то время было уже открыто, что этот художник примет священство и станет благочинным Некоузского района.
«Меня быстро — в течение трех лет, как я стал священником — благочинным сделали».
«Когда рухнул купол в летней церкви, — продолжает вспоминать мой собеседник, — отец Павел сказал:
— Антиминс откопайте, это святыня, его в 1927-м году освящали.
Антиминс в честь святой Троицы. Мы все стали копать — я, Коля Борисов, еще мужики. А купол падал — такой железный обруч свалился и задел верхним краем престол, и престол был в земле, в каменьях засыпан так, что у него один верхний угол торчал выше других. И я, копая, на него наткнулся. Разрыл всё и достал Евангелие, в которое и был сложен антиминс.
Всё это достал, иду к батюшке:
— Что делать, я к антиминсу притронулся!
А я ведь мирской человек, мне нельзя, только священнику можно. Отец Павел отвечает:
— Значит, так благословили.
И сразу всем командует:
— Мужики, кончайте копать, уходите».
Купол в летнем храме рухнул в 1987-м году.
Приближалось время, о котором последние оптинские старцы пророчествовали:
«Россия воспрянет…»
«Явлено будет великое чудо Божие, да…»
Глава XVIII. «Где нет любви, там всё мертво»
Тысячелетие принятия христианства на Руси называют вторым крещением Руси. И это действительно так. Некрещеные, неверующие, потерявшие историческую память люди потянулись в храмы — те, которые еще остались — и воочию начало сбываться пророчество о том, что воссоединятся «все щепки и обломки» и воскреснет православная Россия.