Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 77)
В семидесятых годах о. Павел был на Валааме раза три-четыре: сначала ездил один, потом «с дурочками», как ласково называл он своих духовных чад из Питера, которые сопровождали его в этих поездках. Как-то раз на большом туристическом теплоходе объявляют, что пора всем в ресторан ужинать. Отец Павел говорит:
— Девки, я монах, что я в ресторан пойду? Вы идите, а я тут пожую.
Они ушли, он остался в каюте, слышит по радио — опять объявляют:
— Одно место пустое, срочно просим пройти к своему столику.
Надо идти, раз такое дело. Поднялся о. Павел в ресторан, нашел свое незанятое место, помолился перед трапезой, стол благословил. Мужики рядом сидят, спрашивают:
— Дедушка, ты помолился, стол-то свой благословил, а наш столик можешь благословить?
— Почему нет, — отвечает о. Павел.
Мужички тогда на бутылку 40-градусной показывают;
— А это можешь благословить?
— А что здесь благословлять-то? — говорит о. Павел. «Ну, благословил, — рассказывал он потом, — и так, говорит, мы наблагословлялись, что назавтра торговать нечем было». Т. е. запас спиртного на теплоходе кончился.
«Вот, кажется, всё какие-то байки, всё такое житейское, — добавлял, вспоминая этот случай, духовный сын батюшки, священник, — а всё приводит к Богу и молитве. Прибаутки какие-то, а хочется в Церковь».
Так и о своей поездке на Валаам в начале 80-х годов о. Павел рассказывал валаамским монахам словно шутя, играючи — этот рассказ записали на диктофон иноки с Северного Афона, когда после открытия Спасо-Преображенского Валаамского монастыря приезжали они к о. Павлу за благословением в Верхне-Никульское.
В 1980-м году Валаам был объявлен историко-архитектурным и природным музеем-заповедником, начаты реставрационные работы на центральной монастырской усадьбе. О своем древне-монашеском вторжении на современный научно-реставрационный объект Валаам с юмором и какой-то сокрытой печалью вспоминал верхне-никульский старец:
«Подъехали к пристани. Воскресенский скит. 15 июля. Надел подрясник, скуфейку. Пароход в 6 часов утра приплыл, а выход на остров по расписанию — в 10 часов. Я к капитану — бух в ноги:
— Праведный капитан, бриллиантовый, вытащи меня на берег.
— А кто тебя держит?
— Вона, вахтер не выпускает.
Пошел капитан к вахтеру:
— Выпусти, — говорит.
Со мной трое девок. Зашли в скит, спели «В Рождестве девство…»
Так в полном монашеском облачении отец Павел вместе с духовными чадами («Со мной трое девок») с пением тропарей и других духовных песен прошли по лесной дороге все шесть с лишним километров от Никоновской бухты до центральной усадьбы.
«Перед Спасо-Преображенским собором спели тропарь Преображения, — рассказывает о. Павел. — Собор в досках. Я сел у входа в собор.
— А вы, девки, ступайте вокруг собора, пойте: «На горе преобразился еси…»
Идет мужик. Прошу его:
— Пусти меня в собор!
— Я не имею права впустить. Ступай к начальству.
— А где?
— Вон дверь.
Зашел. Стучу: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас». Молчат. По громче стучу: «Молитвами святых отец наших…» Может, глухая?
— Можно?
Баба сидит нога на ногу и курит. Глаза, как у привидения.
— Как сюда попал?
— Ты брось цигарку, дурочка, а то сгоришь. Мне от Вас охота Вашей помощи, как бы в собор попасть.
И… (Здесь о. Павел делает такой жест — пощелкивает пальцами — «агча» — деньги, значит).
По-другому заговорила:
— Пожалуйста.
— Только я не один, а с дурочками.
— Нет — нет! Дурочек не возьму, еще взорвут.
Дали нам две каски, поднялись в собор. Хоть худо, хоть разрушено всё, но хорошо!
— Как к преподобным-то пройти?
— Вон там мужики. С левой стороны вход.
— Пустите, пожалуйста!
— Нельзя!
Она мне: «Товарищ батюшка, у нас смена. Я вас пущу, но извините, обыщу, нет ли взрывчатки».
— Спойте мне валаамским напевом! — неожиданно прерывает о. Павел свой рассказ, обращаясь к валаамским монахам…
И в этом неожиданном обращении слышится такая печаль по Валааму — «о дивный остров Валаам!»
«Выпустили нас, обшарили опять, — заканчивает о. Павел. — «Мы не воры!» Дали нам проводника, мальчишку. На кладбище еще келья отца Назария стояла. Недавно ее сломали: одна половина туды, другая сюды…»
«Отца Павла тянуло на Валаам, — вспоминают его духовные питерские чада. — В Спасо-Преображенский собор зашел в нижний зимний храм, там был склад. На месте, где сейчас находится рака преподобных Сергия и Германа, стоял ящик с помидорами. Отец Павел отслужил перед этим ящиком молебен — «какое место здесь благодатное!» — почувствовал эту благодать, он ведь не знал, что там упокоены Сергий и Герман Валаамские… Залез на колокольню — его строители не пускали, он говорит им: «Пустите, я последний монах!»
«Всю пшеницу Господь в закрома прибрал, одного меня, окаянного оставил», — как вздох, вырвалось однажды из груди архимандрита Павла.
Расчищая надписи на могильных плитах Валаама, разгребая завалы мусора в оскверненных алтарях, поминая последних насельников Оптиной пустыни, Афанасьевского монастыря, где отроком получил он благословение от Святейшего Патриарха Тихона на монашеский путь, вспоминая всю «лагерную епархию», расстрелянного своего духовника иеромонаха Николая (Воропанова), замученного епископа Тутаевского Вениамина (Воскресенского), митрополита Ярославского Агафангела и других — архимандрит Павел ощущал себя плоть от плоти и дух от духа этой Господней пшеницы, взращенной на нивах той, еще незатопленной Руси, перемолотой страшными красными жерновами…
Поэтому так часто повторял он: «Я — последний…»
Возможность поклониться могилкам безвестных подвижников на Валааме, отслужить панихиду по всем, «яже избрал и приял» Господь, особенно радовала отца Павла, потому что могилы многих дорогих ему людей он посетить не мог — это были или общие захоронения мучеников ГУЛАГа, или затопленные кладбища родной Мологи, где покоились его деды и прадеды, озорная, с характером, бабка Марья Фоминишна — «хозяйка деревни», гулявшая за баней с нищей братией, где был похоронен мологский юродивый Лешинька, молившийся так, что «столп света стоял от земли до неба», где нашли вечный приют игумении Афанасьевского монастыря, в том числе величественная мать Иннокентия, не вынесшая тяжкого духовного бремени «реорганизации» обители — это она когда-то, в грозовом 18-м, гремевшем взрывами красноармейских орудий, отправила Павёлку в баню со Святейшим Патриархом Тихоном — «спинку потереть…» — и всем этим людям, как прославленным ныне, так и безвестным, отец Павел всю жизнь хранил какую-то рыцарскую верность, берег живую память о той Святой Руси, которую «не высказать словами».
Даже в своих воспоминаниях о поездках на Валаам в июне 1981 года о. Павел называет Ладогу по-старинному «Нево-озеро». Эти воспоминания — самые обширные и подробные: