Наталья Буланова – Генерал драконов. Его одержимость (страница 4)

— Мне пора к Даррет. С этой всей суетой я убежала, не выполнив заказ.

— Стой. — Каспер ловит меня за руку и снова вкладывает туда монеты. — Это тебе.

— Мне? Ты с ума сошел?

— Купи себе нормальную одежду и обувь. — Каспер настойчиво смотрит мне прямо в глаза, хмурит белесые брови.

— У меня есть одежда.

— Амели, мне неудобно это говорить, но лучше я это сделаю, чем грубые домовладельцы. Или этот господин Зуффе.

Ох, похоже, ничего хорошего я сейчас не услышу. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю и говорю:

— Давай. Валяй. Выкладывай все.

Каспер на миг отводит взгляд, но потом возвращает его ко мне.

— Твои платья тебе малы. Жмут везде, где… — он сбивается, хмурится, отворачивается, — где не должны жать. И короткие стали — ноги видно. Ты не знаешь, но этот Зуффе всем разболтал, что заказал тебе платья, чтобы выгодно подчеркнуть твое… твои… В общем, Амели. Купи себе нормальную одежду впору. Эта тебе жмет.

Я потрясенно смотрю на Каспера, а потом опускаю взгляд на одно из своих двух платьев. Оно сильно жмет в груди, тесно в талии и чуть коротковато, потому что я за последний год сильно выросла.

Прикусываю губу, опускаю голову, желая, чтобы этот разговор никогда не начинался.

— Возьми! — настаивает Каспер.

— Мне хватит и одного серебряного на платье.

— Купи несколько. Красивых. Разных. Дорогих, — как-то очень распаляется Каспер и даже забывает даром глушить свой голос.

Бабушка Хлоя перестает храпеть и начинает ворочаться.

Я впихиваю монеты Касперу обратно:

— Сама себе куплю. Спасибо, что сказал. Я опаздываю.

И выбегаю из дома бабушки Хлои, желая одного — провалиться сквозь землю.

Да, я не транжира. Да, платья надо бы прикупить, и я это знаю. Но всегда, когда я начинаю откладывать на них, что-нибудь случается. То маленького Михаэля нужно сводить к зубному, потому что у него разнесло щеку. То у Мэлли разлетится обувь. То Ноа заболеет и нужно срочно купить зелья.

Это все для меня куда важнее нового платья. Его можно отложить, а те покупки и дела — нельзя.

Но мне особенно стыдно, что дошло до того, что Каспер высказывает мне за них. Просто ужасно.

Разве я это из-за своей невнимательности делаю? Разве ходила бы я в том, что мало, если бы у меня были деньги и возможности? Просто есть вещи важнее, чем платье, которое мало.

Я иду к Даррет, погруженная в диалог сама с собой, и незаметно для себя оказываюсь на крыльце входа для слуг. Стучу, но дверь открывается.

Дурной знак. Госпожа Даррет очень зла. Сейчас снова будет придираться ко мне.

Я вхожу в темный коридор, и тут слышу знакомый треск камней в очаге.

Глава 7

Треск в очаге госпожи Даррет звучит как ледяной хруст под сапогом посреди лета — неестественно и зловеще. Он впивается в тишину пустого коридора острыми пиками звука.

Мое сердце падает куда-то в пятки, замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что я слышу его стук в ушах.

Черный огонь снова здесь. Я не уничтожила заразу полностью в доме бабушки Хлои, а поглотила только один очаг.

Неужели он следует за мной? Или он просто везде, как чума, медленно заползая в дома горожан через теплые очаги?

Меня охватывает холодный, рациональный ужас. В доме Тома Рединга огонь убил его хозяина. В доме бабушки Хлои — чуть не убил, и только мое вмешательство спасло ей жизнь: я вдохнула его, и бабушка очнулась. Что теперь ждет в доме госпожи Даррет?

Дверь в кухню оказывается приоткрыта, и оттуда не доносится ни привычной для этого дома ругани, ни звона посуды. Только этот проклятый размеренный треск.

Я делаю осторожный шаг, потом другой. Двигаюсь так, словно подкрадываюсь к спящему зверю. Пальцы сжимают юбку платья, и в голову приходит мысль, что Каспер прав — одежда и правда мне мала. Она сковывает плечи, мешая нормально двигаться.

Этот огонь разве может возникнуть сам по себе? За его появлением должен кто-то стоять. И этот кто-то — очень могущественный маг.

Я тихонечко заглядываю в кухню.

Госпожа Даррет сидит за столом, склонившись над счетной книгой своих пекарен. Ее острый профиль обращен к окну, спина — ко мне и к камину. Она что-то бормочет, водя костлявым пальцем по колонкам цифр. А за ее спиной, в очаге, пляшут те самые черные тени.

Они лижут поленья, не оставляя следов гари, лишь заставляя камни издавать самый жуткий хруст, который я когда-либо слышала.

Госпожа Даррет тяжело вздыхает и устало трет переносицу. Я так привыкла видеть ее всегда энергичной, громкой, что сейчас эта тихая утомленность делает из нее незнакомку.

— Как же болит голова, — бормочет она еле разборчиво.

И я слышу, что силы в ее голосе почти не осталось. Кажется, огонь пожирает и ее жизнь.

Я присматриваюсь к ее руке, всегда такой широкой кисти и пухлым пальцам, и вижу, что они странно худы. Да и сама она словно разом сдала.

Это черное пламя пожирает ее изнутри. И пусть она та еще вредина, что изводила меня почти каждый божий день, я не хотела бы, чтобы она вот так погибла жуткой смертью.

Чейз не увидел, что пламя нанесло мне вред. Значит ли это, что я могу его безнаказанно впитать? Ведь по-другому госпожу Даррет не спасти. Тому Редингу тогда не помогло даже то, что его увезли на карете далеко от очага.

К тому времени, как господин Даррет вернется из пекарни, его жена будет мертва. Этот добрейшей души человек будет разбит, потому что никто так не любит жену в городе, как он. Добряк и злюка — так называли их соседи. Но сами супруги жили в мире. Однажды я видела, как господин Даррет в один миг прогнал ее сварливость одним только полевым цветком, принесенным после работы.

Соседки поговаривали, что она такая стала, потому что тащит все на себе и по натуре бойкая женщина, а рядом с ней мягкий муж, с добрейшей душой, с чувством юмора, но почти бесполезный и на работе, и в быту.

Я не хотела бы, чтобы вся эта идиллия разрушилась. Я же могу помочь — впитать этот огонь в себя. Пока не поздно, нужно действовать, чтобы не случилось беды, как с Томом Редингом.

Но как? Вчера я вдохнула огонь у бабушки, потому что меня вело слепое отчаяние. Сейчас же во мне бушует страх.

А вдруг вдохнуть его во второй раз смертельно? Ведь я всего лишь слабая магиня, которая еще не знает последствий поглощения этой гадости.

Что, если оно меня сожрет? Я же еще не жила толком. Моя первая любовь была такой неудачной.

Я даже целовалась только один раз. Как же быть?

«Ты не печка, чтобы жечь в себе хлам». Слова бабушки, сказанные во сне, отзываются в памяти едким укором.

Я не печка. Но кто же я тогда? Собиратель чужой смертоносной грязи? Что, если это и есть моя настоящая сила?

Черное пламя будто чует мое замешательство. Оно колышется, и одна из темных нитей дергается резче. Госпожа Даррет вздрагивает, заваливается набок и стонет.

Время истекает.

Я влетаю в кухню, грохнув дверью о стену. Хозяйка вскрикивает от неожиданности и оборачивается, ее лицо искажает привычная злоба и невероятная усталость.

— Амели! Дерзкая девчонка, я тебе говорила…

Но я ее уже не слушаю. Снова опускаюсь на колени перед очагом, сцепляю руки в замок, чтобы унять дрожь, и задерживаю дыхание. Когда тремор проходит, я протягиваю правую руку к огню.

— Что ты делаешь?! Встань немедленно! — хрипит через силу госпожа Даррет, и в ее голосе сквозь злость пробивается испуг.

В этот раз я не моргаю, а сосредоточенно смотрю прямо в черное пламя, пока камни не начинают трещать чуть глуше, а сами языки — тянуться ко мне.

Мне стоит невероятных усилий не отпрянуть от этой пугающей черноты. И снова возникает та же нестерпимая, физическая потребность глубоко вдохнуть во весь объем легких.

И я медленно втягиваю в себя черный дым.

Он срывается с поленьев, устремляется ко мне единой струей. Проникает в меня через ноздри, идет по горлу вниз и заполняет грудь.

Но наполненность быстро проходит, оставляя после себя обычные ощущения, будто ничего не произошло. Только в ушах бьется бешеный ритм моего пульса.

Камни в очаге разом замолкают, и в тишине становится слышен только треск обычного, доброго, оранжевого пламени.