Наталья Буланова – Генерал драконов. Его одержимость (страница 2)

На нас любили вешать все неприятности, и только это помогло мне вчера вернуться домой, а не загреметь в тюрьму. Том умер в карете, когда ехал к лекарю в сопровождении соседа.

Ночью я подслушала через домовых, что стражи обсуждали очень странную смерть мужчины. Якобы из того словно выкачали жизнь.

Одного только домовые мне не рассказывали — стоило завести речь про черный огонь, как они тут же начинали дрожать и убегали.

Именно поэтому я предупредила моих ребят держать ухо востро. Однако что делать с этим черным пламенем и как спасти бабушку, я не имею ни малейшего понятия.

Вчера я пыталась его тушить в доме Тома, но погасила только оранжевые языки пламени. Черные же продолжали заставлять камни трещать.

Тогда-то я и узнала, что никто, кроме меня, это пламя не видит.

В этот раз я не сдамся. Я не дам этой чудовищной стихии забрать жизнь бабушки.

Мне страшно за нее — просто жуть. Но этого огня я не боюсь.

Я опускаюсь перед очагом, а Каспер — парень, с которым мы выросли и считали себя одногодками, садится рядом.

— Мы заливали весь очаг водой, но камни продолжают трещать. Оно все еще там есть?

Каспер знает, что я вижу то, чего не видят они. Например, домовых. И, оказывается, этот черный огонь.

— Да. — Я обхватываю себя руками, сжимаю руками предплечья, представляя, как бабушка поддерживает меня.

В ушах звучат ее слова: «Ты сможешь все, что разрешишь себе смочь, Амели».

Бабушка Хлоя не всегда выражалась грамотно, ведь даже такая уличная девчонка, как я, чувствовала, что звучит кривовато. Но это слово «смочь», как по мне, наилучшим образом отражало суть.

Я многое в жизни смогла, прокручивая в голове этот девиз. Осмелилась использовать свой дар общения с домовыми. Решилась рассказать об этом сначала ребятам, а потом жителям города, которые казались мне более добродушными, чем другие. И даже отважилась поставить ценник за свою помощь с домовыми.

Все благодаря бабуле и ее советам.

И сейчас, глядя на эти черные языки пламени, я разрешаю себе смочь.

Глава 4

Я протягиваю руку к огню, повинуясь внутреннему чутью, которое всегда меня выручало.

— Ты что делаешь? — Каспер ловит мою ладонь и с тревогой заглядывает мне в глаза.

— Хочу кое-что попробовать. Не волнуйся и отойди подальше.

Каспер испытующе смотрит на меня, и его уголки губ досадливо ползут вниз. Я знаю это выражение лица — он снова ругает себя. В этом он мастер.

— Я пробовал засыпать песком. Дарс пытался закрыть дымоход и очаг, чтобы не пускать воздух, но треск камней лишь усилился, и мы перестали так делать. Если бы у меня были драконьи чары, я… — Каспер стучит кулаком по своему колену.

— Вы большие молодцы, — хвалю я его и мягко толкаю назад. — Отойди. У нас мало времени.

Он с болью смотрит на меня и отступает. Я ободряюще и быстро улыбаюсь в ответ. Каспер всегда меня слушается, всегда уступает.

Я снова протягиваю руку к пламени и смотрю на него.

«Не моргай», — подсказывает внутреннее чутье, и я запрещаю себе смыкать веки даже на мгновение.

С улицы слышу обеспокоенные голоса ребят.

— Бабуле хуже. Почему она больше не открывает глаза? — доносится до меня.

И по моей коже идет озноб.

«Не дыши», — шепчет интуиция, и я задерживаю дыхание.

— Она еще с нами, но руки совсем ледяные, — долетают до меня слова, и мне стоит больших усилий не моргнуть и не вздохнуть.

А теперь я нестерпимо, просто до одури, хочу глубоко и протяжно вдохнуть через нос. И я делаю это, видя, как языки пламени превращаются в темный дым, который я вдыхаю в себя.

Он залетает в меня всего за цельный вдох. Полностью. И черные языки больше не пляшут в очаге.

— Камни не трещат, Амели! — Каспер оказывается рядом, хватает меня за плечи.

А я потрясенно прислушиваюсь к собственным ощущением. Что изменилось? Как я себя чувствую?

Кажется, все как обычно.

Но что же за дрянь я в себя вдохнула?

Я встаю, шатаясь из-за затекших ног.

— Что ты сделала с пламенем? — Каспер поддерживает меня за плечи. — Все нормально?

— Да, — киваю, а сама спешу выйти и посмотреть, как там бабушка.

Уж больно пугающе тихо ведут себя ребята.

Каждый шаг все больше пугает меня, но я иду. Вижу ребят, которые замерли вокруг нашей любимицы, и сердце пропускает удар.

Неужели…

И тут бабушка издает протяжный звук, словно храп во сне, и распахивает глаза.

Я падаю на колени на покосившемся крыльце и рвано выдыхаю от облегчения.

Жива! Спасла.

Спасибо, небеса.

И даже себя нормально чувствую, что удивительно. Но с собой я разберусь чуть позже. Сначала мы заносим бабушку обратно домой, в ее узкий домик, зажатый между двумя многоквартирниками. Мы все испуганы, поэтому жмемся к очнувшейся бабуле со всех сторон.

— Мои двенадцать птенчиков, — бормочет она, обнимая нас.

— Ба, а ты ничего не помнишь? — спрашивает Лео.

— А что я должна помнить? — удивляется она.

Мы молчим. Никто не хочет проходить еще раз этот ужас, вспоминая о нем. Так, переглянувшись, мы решаем оставить случившееся в тайне.

Я прислушиваюсь к дому. Ее домовой, Доротки, больше здесь нет. Наверное, она тоже испугалась черного огня, как и домовой Тома Рединга.

Вернется ли она? Надеюсь, что да, потому что иначе мне придется врать бабушке, а я этого очень не люблю делать.

Я покидаю дом бабушки через час, оставив младших приглядывать за ней и, если что, звать у реки. А сама иду к нашему старшему — Чейзу. Он сейчас работает на речном вокзале. Единственный из нас, кто получил официальную должность, а его дар куда более выдающийся, чем наши. Он видит, если кто-то болен.

Так он вычисляет тех приплывших, кого нужно поместить в карантин, чтобы не заразили болезнью чужестранцев. Он не может лечить, но может видеть. По-моему, очень крутой дар.

И я хотела бы, чтобы он сейчас и на меня посмотрел.

Глава 5

Речной вокзал Дикорозии — это то место, куда стекается все: товары, слухи, чужеземные болезни и надежды на лучшую жизнь. Запах рыбы, дешевой смолы и влажного дерева висит в воздухе плотной пеленой, которую не может разогнать даже резкий осенний ветер.

Я пробираюсь сквозь толпу грузчиков, матросов и торговок, высматривая знакомую высокую фигуру в поношенной, но опрятной форме портового смотрителя. Чейз стоит у трапа небольшого баркаса, внимательно, почти отрешенно всматриваясь в лица сходящих пассажиров. Его взгляд, обычно добрый и усталый, сейчас острый и сосредоточенный. Он ловит то, что невидимо для других: сероватую дымку усталости, желтоватые пятна лихорадки, сизые тени под глазами, говорящие о внутренней хвори.

— Чейз! — зову я, протискиваясь к нему.

Он вздрагивает, и его взгляд тут же смягчается при виде меня. Но почти мгновенно брови его сдвигаются, а губы плотно сжимаются.

— Амели. Ты… — Он не договаривает, продолжая вглядываться в меня с легким недоумением и тревогой. — Что-то случилось с мелкими?

Нас с ним многие принимают за брата и сестру. У нас обоих каштановые волосы и карие глаза, и даже форма носа похожа — небольшой, ровный, с высокой переносицей. Вот только у меня уголки глаз приподняты вверх, а у него опущены, из-за чего у Чейза всегда немного грустный вид и он кажется старше на все десять лет вместо трех.