Наталья Болотина – Интерпретация (страница 8)

– Неизвестно, за кем интереснее наблюдать, за ними или за тобой, – вторгся в мои размышления насмешливый голос Эллы. Я смутилась.

Атаманша с Царицей морской все пикировались, но я вдруг заметила нечто, чего никогда не слышала в офисе: уважение равной соперницы.

– Видишь ли, Оля, – выдохнула Атаманша, – в свою подготовку к стартам я вкладываю всё, что могу. Считаю, мы вправе требовать, чтобы нам дали выступить как положено. Не с корабля на бал, а с тренировкой и дельной разминкой. Разве наша вина, что мы в поле застряли?

Опята вокруг тревожно зашелестели.

– Смотри-ка, – шепнула я Элле. – Досада у всех, а возбухают лишь некоторые. Остальные молчат и ждут.

– Эти – местные звёзды!

За столиками стали шушукаться; слова Атаманши всех раззадорили. Будто рябь пошла по воде. Внезапно мне бросилась в глаза одна головка. Неподвижно она сидела у окна и читала книгу. Изящный завиток за ухом, как у фарфоровой пастушки, синяя ленточка в волосах. Мой взгляд стал поминутно возвращаться к ней, так непохожа она была на всех своей выдержкой. Изящный брюнет рядом с ней поправил на её плечах тёплый платок, и к ним тут же устремились взгляды, внимательные, снисходительные – и завистливые. На мгновение мне показалось, что она их видит и вот-вот улыбнётся, но нет. Ей не было дела до бури вокруг. На неё явно поглядывала не я одна. Она подчиняла себе пространство; сильней, чем крикливая Атаманша.

Наконец дама со списками откашлялась. Все разом смолкли и в ожидании уставились на неё. Одна лишь фарфоровая головка спокойно перевернула страницу.

– Милая, может, вызовем такси и не будем ждать? – шепнул ей на ушко спутник.

Дрезденская пастушка лишь сдвинула брови.

Красивая дама со списками обвела всех глазами. Её голос был низким и хриплым. Красивым. Между короткими фразами она делала заметные паузы:

– Первое! Мы со всем справимся. Мы вместе. Впервые наш спортивный праздник омрачён такой неудачей, но мы выстоим. Что ж, это спорт. Мы учимся выступать в любых обстоятельствах. Верно? Сегодня всё идёт не по плану. Мы в часе езды от Ярославля. За нами уже выслан тягач, он нас дотянет. Это примерно два часа задержки. Те, кто приехал накануне, вышли на лёд уже сейчас… да! – Она глянула на телефон. – Для остальных мы сейчас пересоберём группы. Для этого мне нужно, чтобы вы назвали свои фамилии, а я отмечу вас в сп…

– Влада Громова! – Атаманша не дала ей закончить.

– В списках! – красивая дама поставила галку возле фамилии неугомонной Влады.

– Мария Дементьева! – оживился вдруг Застиранный лоскут за Одиллией. – И Снежану Вершинину отметьте! – Лоскут указал на тёмную балеринку. Одиллия сдержанно кивнула.

Зашелестели фамилии. Дрезденская пастушка вдруг захлопнула книгу, и все разом смолкли.

– Марина Мейлис! – сказала она негромко.

Около неё по стеклу запрыгала большая басовитая муха.

– «Бронза-1»! Наша категория! Мы будем в ней! С ними! – завороженно шепнула Элла, будто это решённое дело.

Дрезденская пастушка снова открыла книгу, и снова вокруг зашептались, словно звук у телевизора прорезался.

– К нашему прибытию новое расписание будет готово, – объявила красивая дама со списками. – А сейчас берегите силы. Не нервничайте, готовьтесь. Теперь я хотела бы отметить другие категории.

Элла потянула меня к выходу. В дверях мгновенно сбилась толпа. Я оглянулась: перекличка шла среди «бронзы-3».

– Тамара Осокина! – выкрикнула Леди-ножницы из-за спины у красивой дамы, и та вздрогнула. – И Тина Швед со мной, – она указала на Винни-Пуха.

Интересно, какими они окажутся на льду?

Мы вышли из вагона-ресторана, и воздух снова стал сквознячным и разреженным. На секунду мне показалось, что всю жизнь я искала именно тот маленький мир, что остался за спиной, в ресторане за столиками – вдохновенный и страстный.

Внезапно поезд вздрогнул всем корпусом – это пристыковался тягач.

Холодное чрево катка. Кроме нас, все были укутаны в пледы. Спортсменки, тренеры и друзья толклись у борта. Нам страшно хотелось стоять там, с ними, слушать их разговоры, но мы не решились незваными. Вскарабкались на пустые трибуны.

Я оглядела арену. С летучки в вагоне-ресторане у меня появилось ощущение, будто в душе запустилась невидимая камера. Она всматривается и вслушивается во что-то для меня важное, фиксирует каждый вздох для вечности; я слышу, как крутятся в ней шестерёнки. Неужели я вижу этих людей? Они живут чем-то бо́льшим, не одним лишь желанием урвать бонус посерьёзнее или вскарабкаться на следующую карьерную ступеньку. В их глазах горит неведомый мне смысл. У меня вдруг затеплилось чувство, будто я вернулась домой, что мне здесь и место. Хоть всё и в новинку.

Ослепительный прямоугольник льда светился как экран в кино. Вокруг – серый мрак. По льду бесконечно кружила заливочная машина. На узком помосте вдоль борта толпились причёсанные головки. Мужчин я заметила лишь троих. В сверкающей стразами стайке они выделялись, как чёрные скалы в бликующем море: изящный спутник Дрезденской пастушки, коренастый рыжий мужчина средних лет – как потерявшийся эрдельтерьер, он безуспешно метался по краю толпы, а все от него отмахивались. У борта как хлыст торчал высокий парень с камерой на плече, в зелёной кепке с арбузными полосками, как у Волка в «Ну, погоди!». Трое. На секунду мне вдруг подумалось, что остальных амазонки ликвидировали. Мужчинам не место в женском царстве.

Оранжевый пластик сиденья холодил через джинсы. От предвкушения мне не сиделось на месте. На пустых трибунах, помимо нас, я заметила лишь две узкие спины в чёрных куртках двумя рядами ниже. Заливочная машина с чавканьем выехала со льда. Серьёзная дама отворила калитку в борту. Сердце провалилось в желудок. Забыв о себе, я смотрела на лёд.

– Начинают они с произволки, – не отрывая глаз ото льда, шепнула мне Элла. – Потом небольшой перерыв, а следом интерпретация. В перерыв отогреемся.

Нет, они не были идеальны.

На лед пригласили «бронзу-3». Первой каталась Леди-ножницы. Поначалу я даже расстроилась: на шестиминутной раскатке она казалась лёгкой и быстрой. Сейчас же её трясло и коробило. Казалось, ножницы вот-вот развалятся на половинки. Программа оказалась совсем короткой – всего две минуты. К концу мне внезапно понравилось. К выходу уютной дамы, похожей на Винни-Пуха, я уже совершенно пропала.

– Разрешена разминка следующей группе участниц, – донеслось из динамика под высокой крышей. – На льду находятся… Мария Дементьева, Влада Громова, Снежана Вершинина, Ольга Воскресенская.

Девушки из поезда! Я с трудом их узнала. Не бойкие скандалистки, а райские птицы. Первой на лёд протиснулась Атаманша, погнала вперёд с силой и напором. Монисто в ушах и на платье, вокруг бёдер завязан платок. Табачница из Кармен! Ей подходит. Изящно шагнула на лёд Одиллия; лениво, в три шага догнала Атаманшу, обогнала и исчезла впереди. Мелькнуло её чёрное платье с открытой спиной. Сердце билось, будто мне самой выступать. Неужели сейчас я увижу, что поезд догнать можно? Яркими птицами закружились они по периметру катка, а у меня зарябило в глазах.

– Разминка окончена, просьба покинуть лёд, – сообщил динамик.

Софиты, стартовая поза, секунды тишины. Я дышала так, будто сейчас сама оттолкнусь и поеду. Изящная стартовая поза. Первой на лёд вышла бесцветная девочка, что в поезде выглядывала из-за плеча у Одиллии. Застиранный лоскут. Дементьева, как объявили в рупор. Аккорды разорвали тёмную коробку катка, Дементьева ловко сделала шаги на зубцах, разбежалась на ласточку, встала – нога её некрасиво качнулась. В моём пустом желудке снова ёкнуло разочарование – и тут она вышла на дорожку шагов по диагонали, заводную и радостную. Стены катка растаяли, все захлопали в такт шагам и музыке.

Следом каталась Атаманша-табачница. Казалось, вся она соткана из пучка корабельных канатов, завязанных узлами, а кулаки у неё не разжимаются никогда. Элла зарылась в распечатки:

– Влада Громова, вот это кто. Ого, она заявляет даже «старшие» прыжки, флип и лутц.

На Владе я выдохнула. Каталась она мощно, напористо – и некрасиво. У Эллы вырвался уважительный вздох, а я оживилась, лишь когда на льду появилась красивая и быстрая Одиллия. Я заглянула в программу. Снежана Вершинина. Мне страшно хотелось запомнить их по именам, будто так я могла к ним приблизиться хоть на шажок.

Неожиданно Элла выдохнула, будто ей дали под дых:

– Либела! На такой скорости! В нашей «бронзе»! И как с ними рядом кататься? – Элла зарылась в программку. – Над либелой бьюсь уже год, и никак.

На разминку вышла следующая группа. Завороженно я следила за красными, синими, зелёными штрихами на льду, будто кто-то чиркал фломастером. Замёрзла, обхватила себя руками, но не отрывала глаз ото льда.

– Сколько лет они занимаются?

– Все по-разному, – в голосе Эллы мне почудилась нотка досады. – Кофе хочешь? Поднадоело! Я всё уже поняла. Что ставить, чего не ставить, что ценят судьи. Зуб на зуб не попадает. Так как насчёт кофе?

– Элла… а как же интерпретация?

– Хочешь – сиди. Сейчас всё равно перезаливать будут. Я иду греться, а ты как знаешь.

Не успела я и рта раскрыть, как её уже не было.

До перерыва оставалось всего две программы. Я видела, как внизу Элла остановилась около райских птиц, спросила о чём-то. Я сбилась в комок от холода, но в шумное жаркое фойе не хотелось. Здесь, в темноте и в холоде, легче переварить потрясение. Я думала, поезд ушёл навсегда. Неужто и мне, которой не отвесили в этой жизни любви, удастся черпануть не меньшего счастья, но из другого источника?