Наталья Болотина – Интерпретация (страница 15)

– Тебе ещё повезло, ты носишь лишь самую простую защиту, на голень. А если б ещё и на косточку или на пальцы? Жуть. Лучше об этом не думать, – закончила тему вполголоса Элла и вытолкнула меня в коридор. – Береги голеностоп, я бы каталась без фанатизма сегодня.

Милина группа уже разминалась. Я аккуратно пристроилась в хвост.

– А связки-то никуда не ушли, – Мила подъехала ко мне бесшумно; в её голосе звучало удивление. Я вздрогнула и чуть не упала. – Не соединить ли нам их?

– В программу? – еле слышно выдохнула я, а сердце провалилось в желудок. Сзади кто-то резко затормозил. Я не решалась даже спрашивать об этом.

– Программу хочешь? А кто нам запретит?

Мила поехала рядом со мной и даже чуть обогнала:

– А есть ли идеи по музыке? Требования известны? К какому старту программа?

Теперь уже я ехала вслед за Милой. Казалось, в голове она перебирает варианты, скользя взглядом по краю борта. Идея её захватила. Ей явно нравилось, когда её ученицы дерзали рисковать и соревноваться.

– Элла ставила одну прогу под внутренние старты и Оберстдорф, – несмело отважилась я.

– Оберстдорф? У вас есть старт в Оберстдорфе?!

Мила развернулась ко мне.

– Да, и в сезоне последний. В мае.

– В Оберстдорф нужно ехать, конечно. Вот там выступать хорошо. А горы! А домики расписные! Повсюду цветы. А уж пиво пшеничное… – Мила закрыла глаза и чуть не облизнулась. – Weissbier они его называют – белое. На Небельхорне, на верхушке канатки, есть ресторан, мы всегда туда поднимались пить пиво и есть колбаски. Туда все катаются, когда есть что отпраздновать.

Милу потянули за рукав. Она встряхнулась и вернулась из горного ресторана на лёд:

– А к маю успеем и поставить, и вкатать. Что-то совсем простое – но оно у тебя будет.

– В Оберстдорф – первым стартом? – У меня онемели губы. – Но это же неофициальный чемпионат мира. Что я смогу там представить?

Мила уже отъехала, но обернулась:

– Всё, что ты выучишь. Зависит уже от тебя. А оценки – да что ты за них цепляешься? – Мила окинула меня оценивающим взглядом. – Музыка при тебе? После тренировки можем глянуть. А платье ты уже придумала?

К той ночи мы с Милой набросали программу. А кто нам запретит?

А через три недели появилось и платье.

Оно было бирюзовое! Почти как у Милы на плакате. Плавно облегало грудь и плечи, милосердно свободнело к талии и немного клешилось книзу. Сердце так и стучало, пока я мчалась к «Новокузнецкой», прижимая к груди чехол на вешалке. Мне не хотелось убирать его в сумку, хоть меня и заверили, что оно не мнётся.

Дома я бросила офисную сумку на пол в прихожей, стоптала с себя костюм и ввинтилась в новый наряд. Высокое зеркало стояло на полу, у стены. Из его тёмных глубин на меня полыхнуло счастье. Я стянула волосы в пучок. Чего-то ещё не хватает. Надела на лезвия чехлы и обулась в коньки. Не загреметь бы на кафеле в прихожей. Я зачарованно вертелась перед зеркалом. Напудрилась, накрасилась.

Неужели это я?

Из зеркала на меня смотрели незнакомые глаза.

– 11 —

За эти месяцы, следуя как тень, за Милой – на льду и в раздевалке, – я постепенно привыкла к мысли, что новое – получается. Сначала эта мысль посещала меня редко. Потом я немного попривыкла. Меня перестало шатать во все стороны на льду. С Милой рядом всё почему-то складывалась само.

В то утро я сидела и дозванивалась маме в закутке в углу «гранёного стакана» офиса. Вот уже три дня она не писала и не звонила, и я нервничала. Даже хозяйка дома, где мама сняла апартаменты, не брала трубку. Под локтем замигал мессенджер. Элла! Я обрадовалась. Наконец-то! Уже пару недель Элла дулась: из-за корпоратива, где Чернокошка включила меня в свою команду в дурацких играх, я опоздала на её первый старт. Увидев имя Эллы на экране, я мигом схватила телефон и тут же застыла, прочитав: «Мила уезжает в турне. Если ты ещё не в курсе, на следующей тренировке она тебе непременно скажет». Как так? Сейчас? Почему? Когда мы не доучили программу к Оберстдорфу! Мне вдруг стало холодно. «А что ты хотела? Она и так долго в Москве проторчала, травму залечивала. Там деньги совсем другие, да и вообще – народная любовь, деньги, слава».

У меня перехватило дыхание. Две последние тренировки с Милой мне пришлось пропустить – я сильно расшибла коленку. За эти месяцы я привыкла, что болит то одно, то другое. Коленки болели особо. Они будто взбесились; казалось, они живут собственной жизнью и хотят увести меня со льда. Я была непреклонна: два раза в неделю ходила в группу, а в субботу каталась с Милой один на один. За это время я влюбилась в лёд и тосковала, когда мы не виделись. Но на сей раз я приложилась изрядно, и даже Мила предложила чуть-чуть переждать. Мы к Оберстдорфу успеем, убеждала меня она, когда я паниковала. И вот вам сюрприз!

«Хотела предупредить. Ну, бывай!» – и в мессенджере воцарилась тишина.

Из головы разом вылетели все мысли о работе. Без Милы я – ноль без палочки. По инерции, не понимая, что делаю, я снова набрала мамину квартиру в венгерском Хевизе. Внезапно трубку сняли.

– Кого вам, простите? – по-английски квартирная хозяйка говорила еле-еле.

– Сафонову.

– Они экскурсия ехать, три дня. Не переживайт, она не один. Друзья.

С друзьями? С какими друзьями? Мама поехала одна, языки она знает плохо, откуда взялись друзья? Я положила трубку и лишь тогда заметила, что рядом стоит Чернокот.

– У вас с мамой разные фамилии? Похоже, лечение благотворно? – её голова по-птичьи наклонилась. – Ксения, ты поможешь нам с материалами к выставке? С Маттео я договорилась. Вот, смотри.

Рассеянно я взяла у неё листки. Должно быть, она ожидала, что я буду задавать вопросы или возражать, но я лишь сунула её работу под папку у компьютера и согласно кивнула. Секунду выждав, Чернокошка ушла. Семь страниц. В плюс к пилотной части костровского проекта, единственной, которую нам пока поручили, это удержит меня в офисе до ночи.

Я ввела пароль, напечатала одну фразу и вдруг поняла, что ни слова не понимаю в собственном тексте. Интересно, зачем Элла писала – подстелить соломки или огорошить? Я подхватила кружку и отправилась на самую дальнюю кухню. К счастью, там было пусто. Кофемашина заворчала, в кружку потекла успокоительная тёмная струйка.

На какую такую экскурсию уехала мама, не сказав мне? С кем? Почему Чернокот вот уже четвёртый месяц возникает рядом со мной по три раза на неделе? Откуда ей известно, что у меня мама где-то лечится? Об этом знает лишь Окси; но Окси – стреляный воробей, не проболтается. А главное, как я поеду в Оберстдорф с недоученной программой? Я страшно опаздываю в музыку, все шаги делаю, но слишком медленно. «Мы все успеем» – как же!

На маму я напущу бабушку, пусть только проявится. Пока же не буду обеих пугать. Теперь Чернокот. Мне вспомнился разговор, который я невольно подслушала из копирума. Она поддевала хорошего менеджера, а через день он уволился. Внезапно я вспомнила, что слышала, как она задушевно беседует ещё с одним экспертом, и он тоже вскоре ушёл. Зачем ей разгонять лучших сотрудников? Как понимать её интерес ко мне? Ёж – птица гордая, пока не пнёшь, не полетит?

Бред. Чтобы уволить сотрудника поддержки, таких усилий не требуется. Значит, ей нужно что-то ещё. Вот только что?

Я закрыла лицо руками. Проснулось моё фирменное невезение. А вдруг все мои успехи – лишь потому, что рядом скалой стояла Мила? Вот и ответ. Я просто попала в спектр её излучения и удачливости. Рядом с ней всё всегда получается, и даже парковочное место находится. А Мила исчезнет, и всё насмарку. Даже в жилетку поплакаться некому. Я предвкушала свой Оберстдорф, а сейчас меня от одной мысли трясёт. Не в силах работать, я подхватила куртку и отправилась пройтись вокруг офисного здания. Мне всегда лучше думается на ходу. На работе я привычно торчала с семи утра, имела полное право и отлучиться.

– Ксения, где ты ходишь? – возопил Юра Буркин из моего кресла, когда прямо в сырой куртке я вернулась на рабочее место.

Я чуть подняла бровь. На льду Мила учила меня во время связок ехать вперёд и не уступать дорогу; усталая и злая, и на работе я поступила так же. Повесила куртку на спинку кресла, замочив Юре воротник, и молча ждала, что он скажет. Юра вскочил.

– Да мы же теперь за каждый этап проекта вот так в купальниках скакать будем, – пояснил примирительно он, подцепив пальцами фалды пиджака как юбочку и повиляв плечами и бёдрами. Я заметила, что он без галстука и без ботинок, в одних носках, и улыбнулась. Юра посерьёзнел: – Сегодня сдаём первый док из всей пачки, я принёс изменения.

Я яростно набросилась на документ, будто хотела выместить на нём своё отчаяние. Юра молча поглядел, как стремительно потекли строчки, и тихо ушёл в темноту коридора без лампочек.

Девять, одиннадцать, два ночи. Юра приносил и приносил все новые листочки, а я и не возражала. Лишь бы не думать о своей кошмарной невезучести. Быть в одном шаге от цели – и так обломиться!

В пустынной ночи моя машинка апельсиновой тенью катилась по чернильным улицам, оранжевыми боками сверкая в лужах. С тех пор как костровский проект стал для нашего отдела последней соломинкой, я перестала ездить на работу на метро – когда мы заканчиваем, оно давно закрыто. Усталыми глазами я смотрела на своё отражение в зеркале – разбитая, поверженная.