Наталья Болотина – Интерпретация (страница 13)

– Тебе на работу сегодня к двенадцати, так? Вставай! Встретимся в десять у «Фигуриста». От тебя близко, сама говорила.

Из трубки донеслось сонное бормотание. Жалости я не знала:

– Кто кашу заварил? Расхлёбывать собираешься?

В трубке послышался смешок и гудки.

К открытию я уже ждала у дверей. Засов отодвинули, и я оказалась в святая святых всей фигурки. Здесь продавали все: ботинки, чехлы, лезвия. Со стен на меня смотрели выцветшие плакаты с автографами звёзд. В углу я заметила выцветший постер с Людмилой Макаровой в изумрудном платье. Я застыла перед ним, как в детстве; даже не заметила Эллу, пока она не налетела на меня.

– У старых коньков совсем заломался ботинок, чуть ногу себе не свернула, – сказала я вместо приветствия и добавила, скосив на неё глаза: – Глупо на что-то покушаться в ломаном ботинке, верно?

С открытым ртом Элла уставилась на меня. В глазах её прыгали невысказанные вопросы. Во мне бушевала такая энергия, что она, такая бойкая, лишь молча шагала за мной.

В поисках удобной колодки я перемеряла гору разных пар и выбрала наконец одну. Белоснежные ботинки ловко сунули в печку для термоформовки.

– Бери их размер в размер! – проснулась вдруг Элла. – И силикон не забудь!

Мне вспомнились разговоры в ярославской раздевалке. В коробку от ботинок полетело нечто похожее на силиконовый рукав.

– Разрежешь напополам. А ещё советую надевать под носок, а не поверх. Без защиты ты в момент сотрёшь ногу в мясо, – нетерпеливо пояснила Элла. – У профессионалов силикон из ботинка высовывается, посмотри любые соревнования. А нужны ли тебе силиконовые накладки на пальцы и на подушечки, решишь потом. Где намнёшь, на то и докупишь. А может, тебе они и не понадобятся, ноги у всех ведь разные.

Разогретые в печке ботинки плотно зашнуровали на ногах. Голени здорово припекало. С колючим жаром злость стала выходить; внутри воцарилась тишина – на смену пришло предчувствие нового, удивительного.

– Сколько ещё сидеть?

Рука потянулась за глянцевой обложкой на стоечке рядом. Журнал раскрылся на последней странице. Реклама сумок для коньков, реклама колготок «Мондор». Маленькая заметка под ними: «Захотела и смогла».

«Штурм ледовых вершин Евгения Савицкая, адвокат по гражданским делам, начала уже взрослой. На лёд вышла четыре года назад. Сегодня за её плечами сотни побед – и переход в долгожданное „серебро“». Под ней – фотография. Я узнала лёд в Ярославле. Прыжок. Высокий прыжок. Мечта! На фотографии была девочка с мелированной прядью – та самая, с геркулесовым супом и чесночным печеньем. Фамилия под статейкой стояла мужская, знакомая. Сергей Шторх.

– О, твой ловец на трибунах в Ярике! О ком-то ещё написал? – Элла бросила взгляд на текст и вздохнула. – Эх, если б дело измерялось в одних лишь годах… Нет. У Жени чудесные тренеры! А тренеров для любителей мало, к хорошим не попадёшь. Да и дорого очень.

Элла вздохнула и уставилась в угол невидящим взглядом, а я поймала себя на том, что и понятия не имею, о чём она сейчас думает. Мне стало неловко, будто Элла залезла под душ, а я тут подглядываю, и я снова взялась за журнал. Женина фотография была лёгкой, воздушной, красивой. Что, если когда-нибудь и обо мне так напишут? Бездумно я листала страницы одну за другой. Вот и последний разворот. Не сразу я поняла, на что смотрю.

Знакомое изумрудное платье «в брильянтах», то самое. Коротенький текст под ним: Людмила Макарова набирает группу взрослых любителей, с нуля и катавшихся. Элла положила мне подбородок на плечо и тоже замерла. Начало занятий через неделю. Мы глянули друг на друга и вдруг обнялись как сёстры.

Какие же они были удобные, эти новые коньки! Умные и своенравные. Из магазина мы поспешили на лёд, в «Европейский». Жёсткий ботинок держал щиколотку нежно, но цепко. Я пошевелила пальцами и впервые почувствовала зубец. Хищную опору под подушечками. Скользили новые лезвия не в пример шустрее прежних. У них будто были свои мозги.

Страшно. Весело. Удивительно. Как никогда раньше.

Через сорок минут Элла вырвала меня со льда – как редиску вытянула из влажной земли.

– Лучше уйди-ка немного голодной. Голодной до льда, не до супа, – она невольно бросила взгляд на столики кафе за стеклом. Сегодня в её словах нет подковырок и издёвок. – Вот супом бы можно и угоститься, раз с завтраком не срослось. Мне ещё вечером отдуваться за утро.

Выуживая ложкой рисинки из пиалы, Элла вдруг наклонилась вперёд и подняла на меня глаза.

– Я заявилась на первый старт! Уже через месяц. Страшно-страшно. Но это ещё семечки. Наши мелкие старты – ерундистика, – она перешла на шёпот. – Я замахнулась на Оберстдорф!

– Что это – Оберстдорф? – спросила я тоже шёпотом. Где-то я слышала это слово. Или читала?

Элла уронила ложку и стала промокать суп со скатерти. Возмущению не было предела:

– Неофициальный чемпионат мира для взрослых любителей! Это же наша Мекка! Судьи все те же, что на Олимпиаде, да и вообще, всё как в реальном спорте. Сын бредит Индией, но я твёрдо решила – Оберстдорф, и никаких гвоздей. А он остаётся с собакой.

Я вздохнула. В сердце тоскливо потянуло холодком. Я вдруг почувствовала, какая пропасть меня отделяет от связной программы на льду, что бы я себе ни рисовала в воображении. Отдельные элементы – как нарезанная картошка и свёкла; они и рядом не винегрет. Элла положила ложку, откинулась на стул и посыпала солью царапину:

– Красоты там нереальные! Горы, Альпы, цветы, пиво, сыр и пряничные домики. Все взрослые, кто катается, мечтают выступить именно там. Но там надо реально катить, не шагать по льду. – Элла снова понизила голос: – А прога у меня уже почти получается, ещё б шлифануть – и тип-топ. Теперь, с этой группой, все шансы повысятся. – Элла проверила, ушли ли наши заявки. – В любом случае я решила, что пора нарабатывать чувство старта. Выйти пред светлые очи судей – не жук начхал, душа в лезвия провалится. Буду заявляться везде, где могу. Страшно – сил нет. Придёшь за меня болеть?

– Как я могу пропустить?

Я уставилась в суп. Альпы, цветы, сыр, пиво… Где-то в глубине души, куда сознание не заглядывает, мне страшно захотелось, чтобы международные фанфары вдруг раздались – для меня.

– 9 —

В тот хмурый декабрьский день я едва досидела до вечера. Коллеги бросали на меня заинтригованные взгляды. Пусть думают, что я собралась на свидание. Тяжёлый рюкзак с коньками я предусмотрительно запрятала в дальнем углу гардероба, чтоб не портить легенду. За минуту до всеобщего исхода подхватила его и кинулась к метро. Меня ждала первая личная тренировка с Милой – легендарная чемпионка сама предложила называть её так. За три месяца её незаметные подсказки помогли мне нагнать катавшихся, а неделю назад Мила сама перевела меня в старшую группу. Сегодня я впервые отважилась попросить личной встречи.

Зеркальный лифт взмыл на верхний этаж «Европейского».

Мимо раздевалки я промчалась к скамейке у льда, лишь на секундочку задержавшись у распахнутой двери. Из неё неслись весёлые голоса, шутки, смех. Снежана показывала Маше Дементьевой, как массировать ногу, если её свело. Я не решалась вклиниваться в их междусобойчик и переодевалась все эти месяцы на лавке у льда, заранее поддевая спортивное под деловой костюм. «Райских птиц» явно сплачивало нечто неведомое; в их мирок можно было просочиться, лишь когда позовут. Мне страшно хотелось стать одной из них, и я терпеливо ждала. Меня восхищало, как ловко они сдвигали работу, любимых, детей ради любви ко льду. Как говорили про лёд. Я вышла из транса и побежала к скамейке. К Миле нельзя опаздывать.

Мигом счистив с себя деловую кожуру, я села шнуроваться; туго, но в меру, чтоб не перешнуровываться лишний раз. Взялась за второй ботинок, но вдруг замерла – рука не нащупала силиконовой защитной манжетки. За эти недели я оценила ее пользу по полной. Чёрт, вот беда! За секунду я перерыла рюкзак. Нет как нет! Ладно. Иначе опоздаю. Через минуту Мила будет здесь. Я стала шнуроваться на чулок, без защиты. Буду кататься осторожно.

Я как раз затягивала узел, когда рядом с моим носом остановились бежевые, потёртые, израненные ботинки. У профессионалов всегда такие. У меня запорхали бабочки в животе. Я глянула на Милу снизу, как тогда, в пять лет. Несколько ламп привычно не горели, на её скульптурное лицо ложились красивые тени. Оно будто высечено из мрамора. Её энергия заполняла пространство – и мою усталую душу.

– Раскатывайся потихоньку. Ты уже размялась?

Как всегда рядом с Милой, тело пробудилось за минуту. Правую щиколотку натирало, но я быстро забыла об осторожности, так ловко всё получалось под её взглядом. Я даже не заметила, что чулок покраснел. Мила вдруг задумчиво склонила голову набок:

– А получится у тебя сделать две перетяжки на левой, кросс-ролл с правой, затем с левой и из него тройку?

Получилось.

– О, так мы уже можем учить связки. Сейчас придумаю что-нибудь поинтереснее.

Мила потёрла подбородок. Я смотрела на неё с восторгом и ужасом. Связки ведь можно соединить в программу.

– Связки? Уже?

– А кто нам запретит?

Уже к полуночи круговая ссадина, венком опоясавшая голень, дала о себе знать. Я долго ворочалась в кровати, пытаясь устроить ногу. Она липла к простыне и текла. Устав метаться, я устроила её поверх скользкой синтетики покрывала с пионами и наконец провалилась в сон. Заснула в итоге так крепко, что наутро не услышала будильник.