Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 30)
Действовали все так же, звеньями. Пятнадцать минут работы, потом перерыв – сменить кислородный баллон. Пока тебе другой надевают – отдыхаешь… Дым стал таким плотным, что до стволов приходилось добираться на ощупь, по протянутым рукавам. Окулич взялся за ствол в третий или четвертый раз, когда это случилось: кинув струю, он опоздал отвернуть. Всего лишь на долю секунды.
Звонок Зоркальцева по черному телефону видимых результатов не принес. Но за триста километров от Баженова немедленно запели другие звонки. В школы, детские сады и закрытые на зиму санатории повезли консервы, крупы, одеяла, посуду, валенки, воду в канистрах, сахар-песок. Распахивались двери, в спортивные залы вносились раскладушки, отпирались склады; разбуженные люди, моргая, что-то спрашивали, получали ответы и в свою очередь начинали будить кого-то еще. В гаражах, взревев, ожили крытые брезентом грузовики. Включив фары, они выезжали на дороги. Был туман, гололед, к обочинам подступали угрюмые сосны, сторожили малейшую ошибку водителя. Поэтому машины шли медленно, двигаясь в морозной тьме, словно невиданные огромные животные.
Вернувшись с женой из театра, глава пожарной охраны области полковник Гильманов уютным сдобным тенорком напевал отрывок из оперы Глюка:
– На самом-то деле Эвридика не воскресла. – Галина расстегивала пуговки на кофте, надетой поверх толстого свитера.
– На каком «самом деле», Галь? – весело глядя на жену, осведомился Гильманов.
– Ну это же все знают. Орфей нарушил правило, оглянулся. И все. Осталась бедная женщина в аду.
«А Галка-то… будто на десять лет помолодела! Ишь, глаза блестят…» Гильманов и себя ощущал на удивление молодым: музыка действовала на супругов сходным образом.
– Дай-ка я тебе помогу, что ты там путаешься в этих пуговицах…
Мгновенно включаться из любого состояния в ликвидацию катастроф для полковника проблем не составляло. Но здесь он столкнулся с непредвиденным обстоятельством. А именно: в рельсобалочном цехе Нижнетагильского металлургического комбината обрушение кровли вызвало короткое замыкание и, как следствие, – пожар. Все опытные бойцы были там.
Стараясь не думать о том, что будет, если в эту проклятую ночь загорится еще какая-нибудь фабрика, Гильманов приказал поднимать по тревоге курсантов пожарных училищ.
– Собирай колонну, – велел своему заместителю, – а я с первым взводом поеду прямо сейчас.
Внутри автобуса с курсантами все – потолок, поручни, боковые стенки – было покрыто толстым слоем игольчатого инея. На окнах нарос матовый лед. Гильманов очистил от снежной шубы свободное сиденье, сел – водитель выключил свет в салоне, автобус дернулся и пошел. Колеса на морозе еле крутились, дорогу видно не было и казалось, что они буксуют на месте.
– От радиации, – произнес в темноте кто-то невидимый, – вроде волосы выпадают…
– Волосы, ха! – ответил другой голос. – Кое-что другое тоже… это… падает.
– Детей не будет потом.
– А нам же дадут… ну, свинцовую защиту какую-то?
Холод, однообразный шум двигателя и ничем не разбавляемая тьма питали то страшное, что возникало в воображении курсантов. Голоса становились громче, тоньше, и уже слышались в них нотки паники.
– Отставить разговоры! – скомандовал Гильманов. – Баженовская атомная станция – передовое предприятие. Там ни разу не случалось утечки радиоактивных веществ.
Курсанты примолкли. В наступившей тишине Гильманову померещилось недоверие: «Ага, так они вам все и расскажут!» Это его разозлило.
– Топать ногами! Растирать щеки! На пожаре должны быть бойцы, а не замороженные цыплята-бройлеры!
Убедившись, что курсанты выполняют приказ, Гильманов отвернулся к белому непроницаемому окну.
Двадцать три деревни… Названий сейчас не вспомнить. Да и не положено их помнить. Какими проклятиями кидались хозяйки, узнав, что ничего нельзя взять с собой! А она стояла тихо, девчонка лет семи, коса лохматая, руки исцарапаны, – прижимала к животу бело-рыжую с черными лапками кошку. Говорят, такие, трехцветные, приносят счастье. «Девочка, дай ее мне». – «Это Муська. Она отдельно поедет, с другими кошками? А с нами ей нельзя? Я ее еле поймала!» – «Она больше не убежит». – «Ой, спасибо! Возьмите. Она не кусается!»
Кошка действительно не кусалась.
На штабные карты, как тень, легла тонкая штриховка, помеченная четырьмя буквами: ВУРС[7]. Тень покрыла полтора миллиона гектаров. Кошек, собак, коров и бройлерных куриц они закопали в траншеях. Лопатами закопали: экскаваторы уже были переброшены в другое место. Гильманову иногда снилась земля, падающая на белые перья, на открытые глаза, на трехцветную шерсть.
И в Баженове, кивнул сам себе Гильманов, могло случиться все, что угодно. Может, мы и не на пожар едем вовсе.
Он поудобнее устроился на сиденье.
Плотный едкий дым заполнял коридоры энергоблока. Приняв командование тушением, Гильманов сразу заявил о необходимости эвакуировать операторов блочного щита.
– Если эти люди отсюда уйдут, – сказал Муратов, – то мы все здесь останемся.
Зоркальцев дым едва замечал. Все его мысли были о том, что сейчас происходит в реакторе. Он покосился на Нелли. Ей хорошо. Она почти спокойна, она ему доверяет. Хотел бы он сам доверять себе!
Раздался кашель. Причем откуда-то снизу – это явился Победоносец. Он передвигался почти ползком, внизу легче дышалось. Снизу же и спросил:
– Когда гореть-то перестанете, вахта?
От его спокойного тона Зоркальцеву стало как будто легче.
– Пожарных собрали, – сообщил Муратов по-прежнему снизу. – Свердловск, Асбест, Каменск-Уральский… Первая партия уже тут. Остальные едут.
– Хорошо! – обрадовался Пучков.
Муратов поднялся в полный рост:
– Хорошо? Вспомни себя, Миша. Они тут все сразу заблудятся. Нужны сопровождающие. Вот список, вызывай людей.
Пучков тут же поднял трубку белого телефона.
– Да нет там телефонов ни у кого. Тем, у кого были, я сам уже позвонил.
– А тогда как?
Муратов закашлялся, покраснел и заорал:
– …об косяк!
И не глядя больше на своего СИУТа, схватил микрофон громкой связи:
– Внимание! По территории энергоблока передвигаться только по двое! Повторяю: в одиночку по энергоблоку передвигаться запрещено! – И, опять шмякнувшись на пол, удалился, буркнув напоследок, чтоб они тут держались и что скоро доставят противогазы.
Нелли и Пучков противогазы надели легко и быстро: тренировки по гражданской обороне давали себя знать. Зоркальцев повернулся к Игошину – как он?
Игошина на месте не оказалось.
Когда Тоня выскочила из дома, фонари уже погасли и утренние сумерки разбавлял только свет из окон домов. Кое-где в окнах мигали развешанные на гардинах гирлянды. Снег под ногами кряхтел и крякал: шла Тоня быстро.
Поверх пальто на ней была надета голубая шубка Снегурочки. Шубку выдали в профкоме, и Тоня до позднего вечера расшивала ее блестками и мишурой. Мишуру пришивать было легко, а вот с блестками намучилась. Маленькие! Шьешь-шьешь, а толку… Но глаза боятся, а руки делают. Тоня вытянула рукав, чтоб полюбоваться – сверкает, переливается!
Мешок с подарками она тащила за собой на санках. Вообще-то мешок должен был нести Дед Мороз. Но Дед, Копылов Юрка, куда-то пропал. Ждала его до последней минуты, а потом – ну сколько можно? Двадцать адресов в списке! И это только сегодня. Побежала сама. Простудился, наверное, Дедушка Мороз. Немудрено в такой колотун. Вон как уши щиплет, и пальцы ног уже не чувствуются, надо было не сапоги, а валенки надеть.
Тоня бежала по улице, прикрывая нос варежкой, посмеивалась: приду сейчас к Пучковым вся ледяная, звонкая, точно – Снегурочка… Ресницы у нее заиндевели, воротник возле лица опушился белым.
Оставив санки в подъезде, она заволокла мешок на второй этаж и позвонила в квартиру. Дверь распахнулась мгновенно, будто за ней стояли.
– С Новым годом! – Тоня-Снегурочка шагнула в прихожую, радостно улыбаясь. На лице хозяйки проступило острое разочарование.
– Деда Мороза ждали? Ничего-ничего, мы и без него справимся…
Тоня попыталась вспомнить, как хозяйку зовут. Спросить неудобно… В тепле у нее начало ломить ноги – наклонилась скорее снять сапоги. Мишки что-то не видно. Спит, наверное, после смены.
Из комнаты выскочил сероглазый малыш. В лыжных штанах, в двух шерстяных кофтах – плотный, круглый, будто клубок.
– Ты Снегу'очка? А где Дедушка Мо'оз?
– Работает Дедушка. Решил к празднику все заморозить. Вон погода какая! На улицу даже не выходи!
– Хочу на улицу! – немедленно закричал малыш, и хозяйка посмотрела на Тоню с укоризной.
– А он тебе подарок прислал, – сменила тему Тоня и присела на корточки. – Но велел обязательно стихотворение прочитать. Ты выучил?
– Да что мы в прихожей-то! – спохватилась наконец хозяйка. – Проходите, дорогая Снегурочка, проходите… Миша, встань как следует! Как я тебя учила? Подожди, не читай, елочку зажжем…
«И ведь еще только утро!» – радостно подумала Тоня.
Ее радость была чистой, беспримесной, как у ребенка, которого не касается суетливая озабоченность качеством нарядов и угощений, и на душе легко и ясно, потому что не успел еще сделать в жизни ничего неправильного, никого не обидел – а если обидел, то уже прощен… На елке висели стеклянные шары и сосульки, в них отражались мигающие звезды электрической гирлянды. Мишка-младший стоял «как следует», вытянув руки по швам и смешно оттопырив попу, читал с выражением, и вообще старался изо всех сил. Когда дочитал, Тоня подскочила к нему, обняла, затормошила – таким он был молодцом: все запомнил, ни разу не сбился!