Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 29)
У Окулича быстро выработался профессиональный взгляд на вещи: куда бы ни пошел, везде автоматически отмечал, где находятся гидранты; оказываясь в частном секторе, прикидывал, сколько времени займет сюда доехать и где, при необходимости, можно «встать на воду». Пожары, впрочем, в Баженове возникали не часто и серьезной опасности не несли. В основном горели старые бараки, строительные вагончики или деревянные сараи, где жители хранили закатанные в трехлитровые банки огурцы и черничное варенье. Раза три вызывали в хрущевки по Курчатова.
Однажды увидел, как напарник, уходя из залитой водой кухни, сунул в карман фарфоровую солонку. Заметив взгляд Семена, подмигнул:
– Чтоб хозяева больше не горели. Примета! Учись, салабон.
Окулич потом на комсомольском собрании двинул речь про эти приметы. Имен не назвал, но выступил однозначно:
– Люди нас считают спасителями, благодарят! А спаситель ложку украл…
Бабушка говорила: живи, Сеня, так, будто на тебя все время смотрят. Бабушка, бедная, конечно, господа бога имела в виду. Сам же Окулич, в справедливости ее слов нисколько не сомневаясь, считал, что смотрит не бог, которого, разумеется, нет и не было, а народ. Люди. Единый организм, многоочитый Солярис. И ничего не остается незамеченным – ни плохое, ни хорошее. Преисполненный веданьем таин и глубин всего на сем свете происходящего, этот коллективный разум вершит свой суд. Окулич чувствовал, что на этом самом высшем уровне его одобряют, и даже догадывался, чем заслужил: легким характером, надо думать, умением справляться с трудным делом без нахмуренных бровей.
«Осознанный оптимизм», – говорил про это свойство главного баженовского пожарного Победоносец. Как руководитель цеха – владельца почти всех горючих веществ и материалов – именно он отвечал за пожарную безопасность предприятия и раз в квартал организовывал масштабные учения. Окулич с увлечением лазил по отметкам, научился легко ориентироваться во всех коридорах и переходах БАЭС и лично выбрал помещение для штаба спасательных работ, от души надеясь, что этот штаб только на учениях и понадобится. Надежда была вполне обоснованна: в конце концов, в машзале располагалась автоматическая установка пожаротушения. Сам отлаживал. Работала как родная!
Однако в ночь с 30 на 31 декабря она не включилась.
Окулич обошел дом и встал возле дороги, чтоб водитель не тратил время, заезжая во двор. Холодно было так, что, казалось, мерзнет даже роговица глаза.
Послышался шум мотора, из-за угла вывернул новенький уазик. Рядом с водителем сидел Муратов в большой мохнатой шапке.
– Давай напрямую!
Уазик свернул с дороги, по которой автобусы возили сотрудников станции, и помчался к мосту через отводящий канал. Сбросные воды никогда, конечно, не замерзали, от канала поднимался густой пар, и березы по берегам покрылись куржаком: каждая тончайшая веточка в кристалликах снега и льда. Они красиво сверкали и переливались в свете пламени, стоявшем над главным корпусом энергоблока.
Возле аварийного входа уже ждал Зоркальцев – несмотря на мороз, на нем была только белая спецовка оперативника. Окулич рванул мимо него в машинный зал. Там полыхал маслобак. Поискал глазами работающие стволы: где караул? подает ли воду на охлаждение ферм? Поднял голову и оторопел. Вместо потолка было звездное небо.
На дрогнувшего Окулича обрушилась картина гибели караула. Столб огня ударяет вверх, в крышу, металлическая балка опоры не выдерживает разницы температур, деформируется, вылетает из пазов, вслед за ней падают бетонные плиты. Первая мысль – бежать, спасти! – но тут он видит цилиндр турбины: его смяло будто бумажный стаканчик. А ведь это сверхпрочная сталь – не черепной свод, не сердце, не позвоночник… Перед глазами поплыли бесформенные черные пятна с огненными ободками. Вот оно, смерть, жало твое, вот она, ад, твоя победа…
Тут до него донесся шум: пожарные были целы. В боевой одежде, в масках, они разматывали рукава и подсоединяли стволы.
Тушение начать не получалось. Вода застыла и пожарные рукава примерзли к земле. Окулич велел подключаться к внутренним кранам и подумал о том, что время упущено – теперь уже не справиться силами караула, надо поднимать весь личный состав. И вызывать службу газодымозащиты: в машзале копоть, химикаты…
Муратов, отставший лишь ненамного, тоже заскочил в машзал – и тут же выскочил, захлопнув дверь. Турбинное масло разлилось по полу и горело с едким удушливым дымом, который сразу забил нос и рот. Напрягшись и задержав дыхание, снова взялся за ручку – но тут дверь распахнулась ему навстречу сама.
– Мы не на учениях, Георгий Борисыч, – сказал Окулич. – Вам туда нельзя. Пойдемте в штаб.
Зоркальцев стоял у телефонного стола, опершись на него сжатыми кулаками. Реактор был заглушен, по инструкции надо ждать пять часов, пока активная зона охладится до нужной температуры. А потом заливать в каналы воду. Пять часов! Кто бы еще дал гарантию, что они есть.
Сухие каналы лопнут, застрянут в графитовой кладке. То самое, что нам Игошин уже устраивал. Только тут не двести штук – тут все лопнут, после такого реактор уже не восстановить.
Ты всегда ходи с бубен, если хода нет… Что, если залить сразу? Вот прямо сейчас.
Отличный план. Если давление не удержим, то реактор просто взорвется как скороварка.
Слова «радиационное поражение» до сих пор употребляли только в связи с Хиросимой и Нагасаки. Зоркальцев в свое время добыл книгу Медгиза, перевод американской Medical Effects of the Atomic Bomb in Japan. Книжка была с фотографиями. Сейчас эти снимки ожили, воплотились: возникли и встали перед Зоркальцевым мужчины, женщины, подростки, сфотографированные кто за сутки, а кто и за два часа до смерти: волос нет, на коже язвы, кто-то ослеп, у кого-то идет горлом кровь, некоторые в черных пятнах некроза.
Зоркальцев на секунду зажмурился и отошел от стола. К черту, надо действовать по инструкции. Все будет хорошо, нечего наводить тень на плетень! В конце концов, там сейчас Сеня Окулич.
– На каждый ствол – звено из трех человек, – распорядился Окулич. – Работать по очереди. Две минуты – и на улицу. Дышать!
Действуя таким образом, огонь в машинном зале победили еще до того, как примчались поднятые по тревоге бойцы резерва. Однако горящее масло успело протечь в шахты, где находились электрические кабели. Обнаружив это, Окулич еле сдержался, чтоб не садануть ногой только что потушенный маслобак.
Огонь – честный противник пожарного. Он ведет себя предсказуемо и понятно. Он даже убивает милосердно: из всех погибших на пожаре лишь единицы сгорают заживо, в основном люди гибнут в бессознательном состоянии, надышавшись дыма.
Другое дело – электричество. Это враг коварный и злой. Семену приходилось попадать в зону шагового напряжения, он до сих пор помнил это ощущение – будто мышцы отдираются от костей. К тому же именно электричество становится причиной большинства возгораний. Проводку закоротило – готово дело, набирай ноль один. Такова жизнь! Любая сила, которую человек привлекает себе на службу, только и ждет, чтобы его убить.
Надо сообщить Гильманову, запросить помощь. Окулич поморщился: этого сильно не хотелось. Будто ты малыш – испугался, плачешь и зовешь маму… Позвонил Зоркальцеву на блочный щит:
– Петр, обесточивай блок. Иначе мы не сможем продолжать тушение.
Зоркальцев вернулся к столу с телефонами и снял трубку черного. Да… Не думал, никогда не думал, что придется звонить по этому телефону и говорить эти слова.
А потом приказал заливать каналы.
Нет, он не ожидал, что его сразу послушают. Но Игошин завопил прямо-таки неприлично – про инструкцию, диверсию, ядерную физику, – и этот бунт на корабле пришлось прекращать такими словами, которых Зоркальцев никогда раньше не произносил и даже не думал, что знает их. Но слова нашлись сами и подействовали: Игошин заткнулся. Зоркальцев же кивнул Нелли: давай.
Нелли потянулась к рабочей панели – и вот тут он сам еле сдержался, чтоб не завопить и не схватить ее за руку. В этот момент Зоркальцев ее, красавицу, умницу, почти ненавидел – за то, что так хладнокровно выполняет его невозможный приказ.
Окулич надел противогаз. Жар чувствовался даже сквозь него. Коридор был узок, не больше метра, по обеим сторонам на этажерках располагались кабели. С них капал гудрон. С трудом оторвав взгляд от черной капели, Окулич забрал у ближайшего звена ствол. Поднял. Бросил струю по крутой дуге – и сразу отвернул ствол в сторону. Жив!
Его стали бить по плечам: не зря ты, Сеня, оканчивал энергетический техникум! Шаришь! Ребята поняли мысль. Струю воды надо прервать – тушить не прямо, а набросом.