Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 28)
Его предложение на профкоме было не просто принято – оно вызвало, по выражению Муратова, настоящую «лимонную лихорадку» и в конце концов вылилось в соревнование между цехами.
– «Слишком много шику», – процитировал Победоносец, увидев первые результаты. И ехидно поинтересовался: – За победителя лимоны будут голосовать?
Но азарт было не остановить никаким ехидством. Кадушки собирали из деревянных реек; плели из лозы; декорировали пустые бочки из-под технического спирта. А главный приз на этом празднике жизни достался строительному отделу: там отлили кадушку из цемента, в который вдавили ракушки, камни-голыши и цветные бутылочные стекла. Увесистое произведение искусства называлось «Хочу на море!»
Приехав на станцию (Повышев выслал за ним дежурку), Зоркальцев, как всегда, первым долгом прошел в «аквариум»: нужно было почитать оперативный журнал, где фиксировалось все сделанное вахтой. Начальники смен писали этот отчет частями, делая пометки по мере поступления информации, отчего запись приобретала отрывистый и немного интригующий характер репортажа. И только Зоркальцев, слегка бравируя отличной памятью, записывал все сразу непосредственно перед тем, как сдать смену. Его запись больше походила на аналитическую статью.
Прочитав отчет, он расписался в журнале, отправил Повышева домой и пошел в обход – проверять рабочие места.
Если нет ремонта, ночью на станции не так много сотрудников. Дежурные слесари, электрики, обходчики реакторного оборудования, «дозики», машинисты. Иногда могли дополнительно вызвать химиков, если баки под душевыми кабинами близились к заполнению. Ну и охрана, конечно.
Все эти люди, как убедился Зоркальцев, были при деле. Вышколенные Муратовым турбинисты ползали с тряпками на «минусах». Электрики, у которых на морозе лопнул один из воздушных выключателей, под чутким руководством ветерана цеха Егора Войцеховского собирали новый. В отделе радиационной безопасности проявляли пленки индивидуальных дозиметров. Слесари в своей дежурке расписывали пульку.
Одним из преферансистов был Иван Гримайло. Зоркальцев покосился на запись: подводник уже изрядно залез в гору. А ты азартен, Парамоша…
Гримайло глядел исподлобья. Зоркальцев почти физически ощущал источаемую подводником энергию давней жажды реванша. «Ждет, – подумал он. – Ждет, что я им разнос устрою».
Устраивать разнос было совершенно не за что. Когда дежурный слесарь на смене в преферанс играет – это значит что? Это значит, что оборудование осматривается регулярно, дефекты устраняются в зародыше и внезапных сбоев можно не опасаться. Конечно, нет предела совершенству и какая-нибудь работа обычно все равно находилась, но сейчас, перед Новым годом, по всем цехам прокатились субботники, и даже прибирать было нечего – ни мусоринки. Однако что-то же надо им сказать?
– Запись у вас кудрявая…
Поле для записи баженовские преферансисты чертили обычно без особых изысков. Иногда даже не на альбомном, а на тетрадном листе. Здесь же было настоящее произведение искусства. Дорожки пули аккуратно проведены по линейке – так же, как и линии, отделяющие гору от вистов. Изумительно ровная «елочка» под распасы. А по краям – мелким чертежным шрифтом – образцы народной мудрости:
«Ты всегда ходи с бубен, если хода нет».
«Карта не лошадь, к утру повезет».
«Знал бы прикуп – жил бы в Сочи».
«Как я рад, как я рад, мы играем Сталинград!»
«Валет для дамы, дама для туза».
«На девятерной вистуют только попы и студенты».
«Дети хлопают в ладоши – папа в козыря попал».
Зоркальцев покачал в восхищении головой.
– Хочешь, возьми пару листиков, – буркнул Гримайло. – У нас много накопировано.
– Не откажусь.
– Чайку, может, с нами? – предложил кто-то.
От этого тоже отказываться не следовало. Сама судьба давала случай наладить наконец отношения с упрямым подводником. Да и вообще. Чай у ремонтников славился на всю станцию. Секрет заварки старались выпытать, купить, подсмотреть. Коля Баскаков, желая сделать приятное Муратову (хотя гордый Победоносец никогда не признался бы, что этот секрет его хоть сколько-нибудь интересует), однажды подошел с прямым вопросом.
К его удивлению, Гримайло вполне добродушно предложил присесть, вручил ручку с листочком и начал диктовать.
– Берешь фарфоровый чайник… лучше с цветочком. Ошпариваешь изнутри кипятком… Потом кладешь туда щепотку чая… улавливаешь? Закрываешь крышкой… это называется: «сухая заварка».
– Сухая-то зачем?
– Надо, раз я говорю! Считаешь до ста…
Изверг диктовал минут десять. И все для того, чтобы под ржание слесарей триумфально закончить: «Выливаешь эту гадость и идешь пить чай к дяде Ване в слесарку!»
В общем, каждый рад был бы оказаться сейчас на месте Зоркальцева. Но ему пора было идти на блочный щит.
Сигнальные лампочки на блочном горели по-новогоднему. Нелли наряжала небольшую пластмассовую елочку, Игошин за телефонным столом подписывал открытки. Это было традицией: кому-то ведь придется встречать праздник на смене – им оставляли веселые пожелания. А в своей вахте и подарки дарили, какие-нибудь нужные в хозяйстве мелочи.
– На! – Мишка Пучков протянул Игошину штопор. – Это тебе от Дедушки Мороза. Если опять реактор пережжешь, пригодится каналы из кладки выковыривать.
Зоркальцев хлопнул Игошина по плечу – мол, шуточки, конечно, придется потерпеть, но вообще-то за одного битого двух небитых дают – и обратился к Нелли:
– Тебе от Тони привет.
Верхотурских ребят в Баженове осталось немного. Кто-то в первую же зиму уехал домой: попробуй пожить в палатке, когда мороз! Утром просыпаешься и голову не можешь поднять: волосы примерзли к железным прутьям кровати. Потом, в бараках, было немногим лучше – за ночь вода в умывальнике покрывалась коркой льда. Зоркальцев думал об этом с завистью. Как же им повезло, строителям: ведь с самого начала тут, с первого колышка!
Когда станцию пустили, почти все они уехали: дело было сделано. Но несколько человек окончили техникум и стали работать: кто на котельной, кто в ремонтном цехе, кто в химическом, как Антонина.
Нелли укрепила на елочке верхушку-звезду.
– С Тоней совсем редко видимся в последнее время. Она по сменам, я по сменам.
– Ничего, увидитесь. Ее в этом году профком Снегурочкой назначил. Так что придет к тебе, да еще и…
Слова «подарок подарит» потонули в тяжком грохоте и вое сирены.
В первые секунды аварии Зоркальцев – он уже замечал это за собой – словно переставал быть человеком и превращался в какое-то другое существо. Даже не существо, потому что границы личности исчезали, а часть огромного организма. В этом состоянии он функционировал безукоризненно и безэмоционально, время замедлялось, восприятие становилось точным, дискретным: каждый фрагмент реальности с небывалой четкостью фиксировали ухо и глаз.
Серая телефонная трубка, зажатая в женской руке. Голос:
– Пожар?
И снова, с ужасом:
– Пожар!
Взгляд на часы. Мысленная отметка для будущей записи в оперативном журнале: «Сообщение о возгорании в машинном зале поступило в четыре часа восемнадцать минут. Из пожарной части выехал дежурный караул – две машины в боевом расчете».
– Масло упало! – кричит Пучков от своего пульта.
«В системе регулирования турбины резко понизилось давление масла».
Белый телефон в руках Игошина. Он набирает номера «аварийного списка», согласно которому на станцию в чрезвычайных обстоятельствах должны выехать главный инженер, руководитель службы безопасности и начальники цехов.
Зоркальцев знал, что самый нужный человек не приедет, и знал почему, но Игошин все-таки объяснил:
– Спасский в Москве.
Накануне вечером директор был приглашен в столицу получать орден за десятилетнюю успешную эксплуатацию атомного энергоблока.
Начальник пожарной части № 35 Семен Окулич, поднятый с постели звонком диспетчера, стоял во дворе своего дома, ожидая машину. За спинками деревянных лавочек возле подъездов громоздились высокие, в человеческий рост, сугробы. Из них кое-где торчали голые ветки кустов. Фонари светили уютным оранжевым светом – при взгляде на них вспоминалась старинная новогодняя открытка, которую Семен как-то видел в шкатулке своей бабушки: такой вот фонарь, и пышная ель, и рядом девушка в крытой синим бархатом шубе. То есть выглядит как девушка, а сама лисица: мордочка, ушки, из-под шубки – огненно-рыжий хвост. Мелькнула мысль: может, еще ничего? Мелочь какая-нибудь загорелась… Приеду – а там уже все потушили.
Окулич стал начальником пожарной части всего полгода назад. Жизнь вела его к этому посту сложным путем. Воспитанный бабушкой сирота, после восьми классов он двинул в энергетический техникум, чтобы потом пойти на БАЭС электриком и зашибать деньгу. Но сначала надо было послужить в армии. Благодаря телосложению и отличной физической подготовке он попал в «войска дяди Васи», а когда такие люди демобилизуются, им редко удается вернуться к прежним гражданским планам. Вышколенный десантник, хвативший лиха, впитавший принцип «кто, если не ты», мгновенно оказывается нужен всем. Особенно – военным и военизированным структурам. «Много ты помнишь про свое электричество? Да и что это за работа? Или в щите, или под щитом», – с отеческой интонацией выговаривал партийный начальник. Елькин, Ельцов… Фамилию Окулич не запомнил, а больше с ним уже не встречался: мимоходом решив чужую судьбу, начальник ушел в область на повышение.