Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 27)
После этого случая Гримайло решил, что директору можно, пожалуй, простить его сибаритские замашки.
Что касается Зоркальцева, то он получил случай узнать Спасского поближе в конце весны, перед назначением на должность. С будущими НСС Спасский всегда знакомился лично: «Это, – говорил, – ночные директора станции. В мое отсутствие они здесь за все отвечают – я должен им доверять как себе!»
Пригласил в свой кабинет, усадил в кресло. На столе появилась бутылка «Наири».
– Ну что, – спросил, – как жизнь? Бытовые условия как – устраивают?
Зоркальцеву жаловаться и вообще-то не приходилось, а уж теперь, после бокала лучшего армянского коньяка, сама мысль о том, что в этой жизни можно быть чем-то недовольным, казалась абсурдом. Нет-нет, Владимир Петрович, спасибо, все по высшему разряду. Квартира двухкомнатная, автобусная остановка за углом, на холодильник очередь вот-вот подойдет… Разве что дочке уже почти четыре года, а в детский сад не берут, ну так это понятно: садик единственный, мест не хватает. Давайте за процветание поселка!
Спасский усмехнулся, оторвал листочек от настольного перекидного календаря. Написал на нем что-то:
– Вот, передашь заведующей.
Зоркальцев сунул листочек в карман брюк и перевел разговор на газовую систему реактора, которую хорошо было бы реконструировать. В том, что в садике нет мест, он не видел особой проблемы. Нет так нет. Посидит Линка дома еще год-другой, ничего страшного… В школу пораньше отдадим.
– Петь, я к маме хочу съездить на выходные, – сказала Маша. – Ты не на сменах, за Линкой присмотришь?
– Да не вопрос! Что, заяц? Отпустим маму к бабушке?
Он не ожидал, что это окажется настолько похожим на его собственную работу. Когда реактор на мощности, операторы блочного щита тоже вот так «присматривают» за оборудованием. На взгляд со стороны – просто сидят. Анекдоты травят. Мишка Пучков, большой любитель современной эстрады, поет иногда.
Поет, на Нелли поглядывает. А в следующий миг – раз! – и совсем другая песня: сирена. Реагируй, СИУР. А как реагировать? Надо сперва понять, что случилось. Попробуй пойми. Несколько секунд у тебя есть.
Пятнадцать, если быть точным. Пока отрабатывает автоматика, пока погружаются в активную зону стержни аварийной защиты.
С Линкой не было даже этих секунд. Только что щебетала – и уже ревет. Как ревет, с чего? Да с чего угодно! То с кресла на кровать не допрыгнет и шмякнется, то схватится за нож, который он не успел убрать, то начнет в носках скользить-разгоняться по полу прихожей и влепится в дверь – чудом же в глаз не воткнулась латунная ручка! Или придумает высохшее белье снимать, полезет к веревкам, стоя на носочках на эмалированном бортике ванны. Зоркальцев диву давался, как Маша ухитряется спасать эту сорвиголову от увечий. Главное, энергии сколько! Куда там реактору…
На второй день с дочерью Зоркальцев вспомнил о календарном листочке. Полез за ним в брюки, но в карманах оказалось пусто. Точно, стирка ведь была – Маша, наверное, все выбросила. И что? Снова идти к Спасскому?
Содержательный, с крепкими армянскими нотами разговор имел важное следствие: началась реконструкция газовой системы реактора. Зоркальцеву поручили экспертизу чертежей, которые присылали из конструкторского отдела. Работы шли бодро, но однажды в «аквариуме» раздался звонок – сняв трубку, Зоркальцев услышал, что если шибко умный начальник взялся контролировать дело и утвердил чертеж, который приличным людям только мешает изготавливать оборудование, то пусть теперь спустится на нулевую отметку и ему покажут на месте, как именно этот чертеж лучше всего использовать. Позвонивший не представился, но его голос Зоркальцев не перепутал бы ни с чьим другим.
Гримайло ждал в дежурном помещении – слесарке. Здесь держался особый, полурабочий-полудомашний уют: вешалки для спецовок, стеллажи с инструментами, и тут же – столик, электроплитка с чайником, даже какое-то подобие ковровой дорожки. Приняв позу циркового борца, Гримайло, одетый в неизменный тельник, стоял в кругу других слесарей и помахивал куском изогнутой трубы: ну что, Петр Евгеньевич, попробуйте эту трубу присобачить к теплообменнику, который мы изготовили по вашим дурацким бумажкам! А не сумеете, я ее сам приварю вам к… – Гримайло четко обозначил, к чему именно приварит трубу.
Зоркальцеву хотелось протереть очки. Труба к патрубку теплообменника действительно не подходила. Слесаря нехорошо улыбались и подталкивали друг друга локтями. Вот ведь, чертов гном, еще и зрителей собрал…
Зачесался нос. Чтобы выиграть время, Зоркальцев уставился на теплообменник.
Гримайло, постукивая себя трубой по колену, спокойно ждал. Конечно, куда ему теперь торопиться? Зоркальцев прищурился: стоп-стоп-стоп… Господа присяжные заседатели! Обратите внимание! Теплообменник неправильно закреплен. Конечно! Чего можно ждать от людей, которые чертежи толком читать не научились, а работать берутся?
Он высказал все, что думал о таких людях, и дал несколько советов, и апеллировал к зрителям, и был красноречив, как сам Остап Бендер. Слесаря ржали. Лицо подводника приобрело традиционный для встреч с Зоркальцевым красно-бурый цвет.
«А моя рожа еще хуже будет выглядеть», – думал Зоркальцев, представляя, как придет к Спасскому и скажет: «Владимир Петрович, жена ваше распоряжение выбросила…» Однако вернувшаяся Маша, с удивлением посмотрев – «Когда я что-то твое без спросу выбрасывала, ты чего, Петь?», – отдала ему все, что выложила перед стиркой из карманов. Зоркальцев взял помятый листок, прочитал, что на нем написано. Потом прочитал еще раз. «Нет, – решил, – я это не понесу. Позориться-то…»
Никакое это оказалось не распоряжение. Просто слово. Одно.
А потом Линка наелась клубники. Они свежую клубнику от нее прятали из-за аллергии. Варенье-то ничего, ела спокойно, особенно если немного. А тут нашла ягоды. И сразу: глаза-щелочки, губы как пельмени. Даже уши, ему показалось, увеличились… Ничего более пугающего, чем лицо собственной четырехлетней дочери, Зоркальцев в своей жизни не видел ни до, ни после.
А еще она почти не могла дышать.
Он кинулся звонить в скорую. Машу вытолкнул за дверь – стой у подъезда, встречай! Не хотел, чтоб она была тут, показалось, что скорая не успеет. Маша потом не находила себе места: как же так, не смогла уследить! Но Зоркальцев знал, что виноват во всем он. Должен был понимать, какая у жены накопилась усталость за четыре года постоянной бдительности. На следующее же утро взял дурацкий календарный листок, уже порядком помятый, и, чувствуя себя полным идиотом, понес его в детский сад.
У заведующей были золотые кольца и шаровидная прическа, которая раза в два увеличивала ее и без того немаленькую голову. Аромат «Красной Москвы» почти полностью пропадал в химическом запахе лака для волос. Мадам взяла календарную страничку – как показалось Зоркальцеву, брезгливо, – несчастный листочек в сверкающих золотом пальцах стал выглядеть совсем уж ничтожным и жалким. Выражения лица заведующей Зоркальцев понять не мог. В основном потому, что и не смотрел ей в лицо. Разглядывал ковровую дорожку.
– Страница от восемнадцатого мая, – наконец сказала заведующая.
Зачем-то понюхала листок. Строго посмотрела на Зоркальцева:
– Что ж вы так долго не шли?
На очередном заседании профкома (которые он обычно, кстати, и не посещал: в цехе были специальные люди) Зоркальцев захотел выступить:
– Я всегда считал, что тепличных условий на атомной станции не создать и стремиться к этому не нужно. Но у нас в машинном зале лимоны…
Сидевший рядом Муратов с любопытством повернул к нему голову.
– …разрослись так, что корни уже из земли вылезают. Надо бы, – старательно не глядя на Победоносца, продолжал Зоркальцев, – сделать им новые кадушки.
В машзале было ночное экономное освещение и нарисованный на стене Ленин казался живым. Учитывая сорокаметровый рост Ильича, выглядело это жутковато. Но только не для Зоркальцева, которому после стажировки у Победоносца машзал – с его запахами горячего металла, теплоизоляции, смазочных масел и креозота от рельсов внутренней железной дороги – казался уютным, как собственная квартира.
С приглушенным светом контрастировал бодрый рабочий шум турбины – цилиндр в два человеческих роста находился ровно по центру, организовывая пространство. Все остальное – насосы, конденсаторы, трубопроводы и даже мостовой кран – уже теснилось вокруг него.
Вдоль темных замороженных окон шеренгой стояли лимоны. Они были в новых кадушках. Идя мимо и помахивая полученными от ремонтников бумагами, Зоркальцев чувствовал себя генералом на параде, который удался. Он невольно замедлял шаг, а иногда и вовсе останавливался, чтобы полюбоваться. Приятно ведь, когда у твоих слов появляются такие красивые последствия.