Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 26)
Поезд прибыл на станцию Баженово ночью. Август – лето на полставки: днем жара, а ночами холодно. Выпрыгивали на перрон, прогоняя озноб, выгружали багаж, передавали из рук в руки рюкзаки, сумки, гитару, опять рюкзаки; кожаный – и желтый, кажется (при фонарях не разобрать), – чемодан.
– Кто у нас такой пижон, с чемоданом?
– Это мой.
– Ой, Нелли Дмитриевна… Я хотел сказать: красивый у вас чемоданчик…
Грянул туш. Обернулись: литавры, валторны, тубы! На раструбах горят электрические искры. Надутые щеки, вскинутые руки… Оркестр еще раз ударил и смолк.
– Дорогие верхотурцы! Приветствуем вас на баженовской земле! – из-за спин музыкантов выскочил пухлый рыжеватый парень. – Здесь еще сплошной лес, в скальных впадинах – непроходимые болота! Сколько труда и энергии нужно затратить, сколько предстоит борьбы с суровой природой! Пусть это вас не испугает!
Опять окатило музыкой. А потом рыжеватый совсем другим, будничным тоном спросил:
– Все вышли-то хоть? В вагоне никого не забыли? Ну тогда поехали. Грузовики там, за вокзалом.
Из-под колес крупными кляксами летела грязь.
– Это у вас называется дорогой?
Небеса заворчали, будто обидевшись на критику здешних мест. Сверкнуло, грохнуло – хлынул ливень. Холодные тугие потоки били по головам, по плечам. Тоня зажмурилась, но все равно видела ярко-белые вспышки молний. От почти непрерывного грохота закладывало уши.
Грузовик наддал на повороте, накренился – еле удержались, чтоб не вылететь за борт, – и сразу же взревел, дернулся и завяз.
– Эй, комсомол! – водитель высунулся из кабины. – Помогай!
Повыпрыгивали из кузова, навалились.
– Тоня, а ты-то куда?
– Что мы, хуже вас, что ли? Давай, девчонки!
Все вместе, парни и девушки, упершись ладонями в шершавый дощатый борт, под надсадный рев двигателя вытолкнули увязшую почти до ступиц машину и полезли обратно.
– Давайте подсажу вас! – возле Тони суетился рыжеватый.
– Да я сама, сама…
Тоня трясет рукой – занозила! – прыгает на колесо, а с него, уцепившись за борт, забирается в кузов. Не отрываясь смотрит на дорогу: ей хочется первой увидеть, куда их везут, что там, впереди. Но разглядеть ничего невозможно. Темно. Только пахнет после ливня сырой землей и что-то большое шевелится, словно караулит.
Потом в темноте показались огни костров.
– Приехали!
Тянет мясным, картофельным дымом. От костров к ним бегут, машут.
– Поди голодные, с дороги-то?
– И грязные, и мокрые…
– Баня у нас по воскресеньям!
– А еда каждый день?
– Пятиразовое питание! Санаторий!
– Вы всегда гостей такой грозой встречаете?
Все шутят, смеются, знакомятся, гомонят. Стараются заглушить свои мысли. Да вовсе не их это мысли! Это оно, страшное, большое, тянется к ним из леса, заставляет напрягать спину, подвигаться ближе к костру. Неужели и осенью они будут жить здесь? А зимой? Ведь ничего же нет, ни единой постройки – солдатские палатки среди сосен стоят.
– Палатки-то какие! Прямо шатры! – Тоня первая зашла внутрь. Подняла голову: натянутый брезент показался ей слабой защитой. Да, это не двускатная, листовым железом крытая крыша. Зато на утоптанном земляном полу – самые обычные кровати. Чуть не засмеялась: дома такая же! Такие же гнутые спинки железные… Подошла, потрогала: точно!
Телефон в квартире Зоркальцевых зазвонил, когда полночь уже миновала – в снегу и звездах пришел последний день года. Прощай, семьдесят пятый! Ты удался вполне: в Испании подох, наконец, фашист Франко, Америка на нас не напала, станция досрочно выполнила план по электроэнергии, в поселке начал работать бассейн. Есть за что благодарить судьбу. Вот только мороз… Далеко, в Нижнем Тагиле, в здании металлургического комбината балка, на которой держатся бетонные плиты перекрытия, сократившись в размере, выходит из пазов опоры, и страшно рушится многотонная крыша. Грохот разносится далеко-далеко – так, что вздрагивают в уральской тайге чуткие лапы сосен.
– Мусатаев не прилетел, Кольцово не принимает, – доложил НСС Леонид Повышев. – Минус пятьдесят два! Я и не знал, что на Урале такое может быть. Останусь еще на одно дежурство.
Зоркальцев, борясь с раздирающей зевотой, переступил с трубкой в руке на холодном полу. Останется он… С другой стороны, а что делать? Это кого-то придется сейчас будить, вызывать. Весь график полетит. А еще и Новый год на носу. У людей – планы…
– Не надо, Евгеньич, лишних движений, – сказал Повышев, без труда читая его мысли. – Я человек молодой, мне, в отличие от некоторых, сорокет еще не корячится. Могу себе позволить лишнюю смену без вреда для здоровья.
Тридцатитрехлетний Зоркальцев, которому, стало быть, корячился сорокет – время, когда человеческий организм, по мнению салаги Повышева, начинает чахнуть, сохнуть и рассыпаться в труху, – хмыкнул:
– Нелли, что ли, на вахте? Ясно, почему тебе остаться хочется.
– Да, женщина завлекательная, приятно с такой ночку провести… – Повышев понимал, что разговор этот и шуточки эти – так, время потянуть. Евгеньич – это ж ходячая инструкция, бумажная душа! Вопрос только в том, кого он назначит на смену и по какому адресу надо будет присылать дежурку.
Идея посадить женщину на блочный щит принадлежала директору БАЭС Владимиру Петровичу Спасскому. До этого в Советском Союзе женщин-СИУРов не было. Разжалованный в стажеры Гена Игошин митинговал по углам: не буду я бабе подчиняться! С таким же успехом мог жаловаться в ООН или выкопать в лесу ямку и прокричать о своих обидах туда.
Спасский пришел на станцию из монтажного управления, где был заместителем начальника. Накануне пуска энергоблока тогдашний директор объявил, что снимает с себя полномочия: вы, мол, тут собираетесь разламывать атом, я этим руководить не готов. Дело наверняка хорошее, но я-то всего-навсего строитель, поищите себе другого кого-нибудь. Тогда в райком и явился монтажник Спасский со словами:
– Лучше меня вам никого не найти.
К пуску были готовы плохо. Пробный толчок турбины прошел с таким уровнем вибрации, что хоть разбирай ее и собирай заново; генератор вообще еще не испытывали; в вахтах не хватало людей. Остро требовался руководитель. И вот он пришел.
Прошел по красно-белой плитке машинного зала, поглядел, задрав голову, на сорокаметровый портрет Владимира Ильича Ленина в полный рост: Ленин был в таком же, как у самого Спасского, черном костюме.
– Сколько здесь света! – отметил с приятной улыбкой. – Надо вдоль окон поставить кадушки с лимонными деревьями.
И кивнул держащемуся рядом Муратову: исполняйте, мол.
Зоркальцев при эпохальном событии, которое в анналах Баженовской станции значилось как «Приказ директора номер один», не присутствовал, поскольку устроился на станцию только пять лет спустя. На его расспросы: «И вы тут же начали сажать лимоны? В машзале? Вместо того, чтоб генератор испытывать?» – Муратов только ухмылялся, отводя глаза.
Так впервые проявилась особенность Спасского: что бы он ни сказал, собеседнику хотелось немедленно согласиться.
Кое-кто – в частности, мятежный мастер Гримайло – не был рад такому начальнику: да вы посмотрите на него, какой он атомщик? Он пижон. Портной личный, парикмахер на дому. Есть подозрения, что даже маникюр делает. Как баба!
Маникюр – если он был – не помешал Спасскому принять участие в уборке после достопамятного ремонта. Оставив в раздевалке санпропускника свой индпошив, директор надел синюю спецовку рабочего и вместе со всеми отправился в реакторный зал.
«Реакторный зал! – насмехались муратовские маслопупы. – Вот у нас в машинном: и турбина, и генератор, и насосы. Действительно машинный, не поспоришь. А у вас где тут реактор, ну-ка, показывайте!»
Реактора действительно в зале не было, он располагался на более низких отметках. А здесь, на шестнадцатой, вровень с полом, находилась только крышка биологической защиты – мозаика тяжелых блоков из бетона, графита и чугуна. По ней-то и бегал Спасский, собирая мусор и инструменты.
– Ничего себе, как защита ноги жжет! – пожаловался в перерыве.
– Что, пятки подгорели? – с угрюмым удовлетворением отозвался Гримайло. Отстраненный Зоркальцевым от непосредственных работ, он был вынужден руководить, и это оскорбляло его до глубины души. Находясь в расстроенных чувствах, он не думал о том, что разговаривает сейчас с директором и надо бы выбирать выражения. – А я просил валенки на резине! Жлоб из отдела снабжения даже не почесался.
Окончив уборку, все пошли в душ. Помывшись, в чем мать родила проходили через автоматический пост дозконтроля. Кое-кто потом вынужден был возвращаться обратно в кабинку: не всегда после работы на реакторе удавалось вымыться с первого раза.
Гримайло отмываться было не от чего, поэтому он вышел быстро. Тем не менее его уже поджидали: с отвращением глядя на голого подводника, «жлоб из отдела снабжения» сообщил, что срочный заказ на валенковаляльную фабрику подготовлен и пусть он, Гримайло, согласует количество и размеры «спецобуви». Только пусть сначала прикроет срам.