Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 25)

В инструкции Победоносец верил свято. Составлял их с усердием человека, пережившего на работе ряд неудобных ситуаций и не желающего их повторения. А поскольку днем было полно других дел, то Муратов корпел над документами вечерами. Однажды директор станции Владимир Петрович Спасский, сам представитель той породы людей, для которых японцы придумали слово «работоголик», лично выгнал его из кабинета, выразившись в том смысле, что если Муратов и дальше будет засиживаться до полуночи, то он, Спасский, составит для него инструкцию по обращению с женой и заставит вызубрить от слова до слова.

Зоркальцев усмехнулся воспоминаниям. Еще раз подпихнул ногой кота и снова погрузился в чтение «Ядерного удара».

В обязанности старшего НСС входила организация гражданской обороны предприятия, поэтому он читал внимательно и даже делал пометки на полях – притом что на тумбочке лежали выпрошенные у Муратова «Двенадцать стульев». Несгибаемый начальник смены станции за весь вечер отвлекся на них от силы три раза.

Когда первый блок Баженовской АЭС подключился к энергосистеме страны, вузы еще не готовили нужных специалистов. Само слово «атомщик» звучало как слово «космонавт». Поэтому на работу приходилось брать энергетиков с тепловых станций, физиков из НИИ, заманивать отслуживших подводников.

Из них для оперативного управления энергоблоком не подходил никто. Энергетики не понимали в работе реактора; физики зачастую пренебрегали инструкциями; моряки с атомных подводных лодок были всем хороши, но у них вместо высшего образования – четыре года армейки. А оператору «вышка» – входной порог.

И после этого порога еще целая лестница. Изволь начать в своем цеху с простого рабочего, потрудись обходчиком, машинистом, слесарем: года три на это потрать. «Каждый инженер должен все оборудование потрогать руками!» – значилось в муратовском «Курсе эксплуатации». Потом экзамен сдай. Если сможешь. Он двое суток идет. И уж тогда переодевайся во все белое и добро пожаловать на блочный щит, откуда ведется управление основными системами атомной станции.

Журналисты сравнивали блочный щит с космическим кораблем. С чем-то же им, беднягам, надо было его сравнивать. Из понятного там – только разноцветные телефоны на полированном письменном столе. Первые вопросы были всегда про них: почему четыре? а зачем этот, красный?

Красный был междугородний. По белому звонили в поселок, серый служил для переговоров внутри станции (использовали четырехзначные номера). Про черный телефон журналистам не рассказывали ничего. Отмахивались небрежно: «А, этот у нас так, без дела стоит… Вы лучше посмотрите на рабочие места операторов!»

Труженики пера смотрели куда велено, старательно сохраняя понимающий вид. Но что реально они могли понять? Два широких белых пластиковых… э-э-э… стола. На них ключи, пульты, рукояти. Стена напротив занята панелями с контрольными приборами, лампочками сигнализации, циферблатами, экранами… Одно слово: космический корабль.

На самом-то деле сходства ноль. Корабль маленький, и сидит в нем один человек, который на курс этого корабля никак не влияет. «То ли дело старший инженер управления реактором! – с горечью думал Зоркальцев. – Повернет не ту задвижку – и готово дело: двести каналов с топливом, распухнув, застряли в графитовой кладке». Он первый месяц работал в должности НСС – и сразу такое. А все потому, что СИУР Игошин вышел не со своей вахтой и трубил двенадцатый час подряд. Усталость не зря слово женского рода: будешь ее игнорировать – отомстит.

Оперативники, надо сказать, вечно подменяли друг друга, стараясь накопить побольше дней для отдыха. Между дежурствами один отсыпной да один выходной – не разбежишься. А если два дежурства отработать – вот уже освободилось целых четыре дня. Можно в Москву слетать, погулять по Красной площади… Игошин это и планировал. Ну, Зоркальцев и показал ему Москву. Запретил самостоятельную работу, перевел в другую вахту стажером: пусть еще поучится. И в правила эксплуатации лично внес дополнения: отныне никогда, ни при каких обстоятельствах оперативник не будет брать второе дежурство подряд!

Ремонт реактора занял шесть месяцев. Застрявшие каналы выдергивали подъемным краном, а когда это не получалось, то вырезали кольцевой фрезой. Кладку разворотили прилично. И это еще не самое скверное. Куда неприятнее сам факт, что полгода пришлось торчать в реакторном зале, где в штатном режиме вообще не должно быть людей: с радиацией шутки плохи.

От нее есть только три способа надежной защиты: стальная стена толщиной в полметра, время и расстояние. Из них, как правило, реально доступно только второе. Дозиметристы заранее измеряли фон, рассчитывали, сколько часов – или минут – можно работать без последствий для организма. Затем каждому работнику на грудь цеплялся кассетный дозиметр. Когда расчетное время кончалось, кассета начинала издавать неприятные звуки – «базлать». Это значит: все, ты «выбрался» – взял свою дозу. Уходи, другой займет твое место.

Первыми «выбрались», конечно, сами реакторщики. А каналы-то вытаскивать надо! Кто только этим ни занимался. И турбинисты, и химики, и электромонтеры, и гордые конструкторы, и даже волшебники из научно-исследовательского отдела. Но вот загадка: при всех них безотлучно находился один и тот же мастер ремонтного цеха. Низкорослый, кряжистый, бородатый – этакий гном, вечно одетый в тельняшку. Сколько бы он ни работал, дозиметр оставался спокоен и нем.

Наведя о заколдованном ремонтнике справки, Зоркальцев выяснил, что зовут его Иван Гримайло, что он из бывших подводников – известная, даже героическая личность: на одной из первых атомных лодок совершил большой переход и награжден за это орденом Боевого Красного Знамени. Вряд ли, однако, радиоактивные частицы имели пиетет к орденоносцам… Зоркальцев стал за подводником наблюдать. И быстро выяснил: перед тем как войти в реакторный зал, Гримайло отстегивает кассету и оставляет ее за дверью.

В тот же день вызвал его к себе – у сменных НСС был общий кабинет, за стены из стекла прозванный аквариумом.

– Вы женаты? – спросил вместо «здрасте».

Гримайло нахмурился.

– Дети есть, – уже утвердительно добавил Зоркальцев. – Мальчик и девочка… – Попытался сдержаться, не смог и заорал на ремонтника не хуже Победоносца.

Вспоминать об этом было тошно. Зоркальцев никогда не думал, что может вот так орать на живых людей. Но все равно вспоминалось: как Гримайло стал красно-бурого цвета, как сам он, Зоркальцев, совершенно потерял лицо и кричал, чуть ли не брызжа слюной, про то, что Гримайло собрался оставить собственных детей сиротами, что такие, как он, и превращают атомную энергетику в пугало для народа, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя отцеплять дозиметр, что он, Зоркальцев, объявляет Гримайло строгий выговор и отстраняет его от работ.

И ведь в этом проклятом «аквариуме» их еще и всем было видно!

В это же время разладились отношения с Машей. Жену можно понять: его и правда было в чем упрекнуть. Но почему именно сейчас!

– Можно подумать, на тебе там все держится! Если не на работе, так за книжками, дочь – сирота при живом отце…

Тут, как назло, позвонили с Нововоронежской. Предложение по всей форме. Квартира, холодильник без очереди. Служебный автомобиль. Река Дон, а не эта ваша худосочная Пышма…

Как Маша хотела в Нововоронеж! Как просила, как уговаривала! Там климат какой, подумай, – абрикосы прямо на улицах растут! И ты, Петь, – ты посмотри, как они тебя уважают! Условия какие дают! У тебя что, совсем честолюбия нет?

Честолюбие тут при чем? Меня ведь, Маш, пока я на НСС готовился, Муратов по всему блоку таскал, в каждую трубу носом тыкал и спрашивал, что это, откуда, куда и зачем. Ну представь, идешь по коридору, под потолком труба – из одного помещения в другое. И надо знать, для чего! А на любой станции этих трубопроводов – километры.

– Представь, сколько всего опять придется запоминать!

Сказал так и тут же подумал: «А ведь точно! Даже просто в помещениях освоиться – уже целое дело!» Мишка Пучков рассказывал, как он на работу устроился – накануне Первомая дело было, – пошел зачем-то к электрикам, а на обратном пути заблудился. Думал: «Все, народ уйдет на демонстрацию, потом шашлыки жарить, а меня только после праздников и найдут». Переходы, лестницы, коридоры без окон… Лифты, лестницы для перемещения по высотным отметкам… На АЭС нет такого понятия, как этаж, там слишком все сложно устроено. Есть тоннели, где ходишь согнувшись, а есть огромные залы типа машинного: от пола до потолка можно уместить девятиэтажный дом. Поэтому говорят – «отметки»: шестнадцатая отметка, двадцатая… Отметка означает метр. Плюсовые отметки – расстояние от земли. А есть еще «минуса» – под землей, внизу…

– Да с твоей памятью ты уже через месяц все это знал бы! Не ври, – уличила Маша. – Просто не хочешь уезжать от нее. Старший начальник смены станции! Ты бы лицо свое видел, когда тебе с работы звонят.

Когда среди ночи зазвонил телефон, Зоркальцев постарался сделать лицо как можно равнодушнее.

Поскольку Баженовская станция была первой промышленной АЭС в Советском Союзе, строили ее всей страной. Ехали из Орска, из Алма-Аты. Ехали из Ленинграда, оставив его мосты и дворцы. Соседка Зоркальцевых Антонина приехала из древнего деревянного города Верхотурья: там сорвался с места и двинул на Средний Урал целый выпускной класс. Причем вместе с классной руководительницей. Зоркальцев все расспрашивал, как это вообще пришло им в голову. Один человек – даже два – еще мог быть авантюристом, но весь класс? Ведь только из-за парт, ничего не умеют! Он бы так не смог. Вместо института – в поезд, с рюкзаком, в кирзачах… Слушал жадно Тонины рассказы: как шумели на собраниях, как получали путевки, и что сказали родители, и что ответила Нелли Дмитриевна, и как полезли в конце концов в вагон, кричали, махали из окон…