Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 24)
Работа пошла.
Лопаты взрезали дерн, от обнажившейся черной земли тянуло прохладой и сыростью – так же было на кладбище, когда хоронили Сашу. И так же было, когда, положив конец безобразному спору о том, каким должен быть памятник (год прошел, могила осела, и бабушка требовала крест, а отец – пирамидку со звездой), Вера пришла туда посадить тополь. Он вырос неожиданно быстро. Тогда-то, пораженная этой отзывчивостью, она и решила, что хочет сажать деревья: кажется, впервые в жизни ей захотелось чего-то не Сашкиного, а своего.
Грузовик подвез саженцы: тоненькие, но хорошо облиственные, они теснились в открытом кузове, словно дети, которым пообещали прогулку.
– Говорят, особый какой-то гибрид.
– Яблони как яблони. У меня в деревне росла такая.
– Нет, у этих вкус, как у груши.
– Поедим!
– В «Юности» статья о Блоке вышла – читали?
Под крышей ближнего дома ожил репродуктор. Зазвучала песня – новая, Вера ее раньше не слышала:
Тоня, посадив деревце, завязала на одной из веток свою косынку:
– Это будет моя грушеяблоня! Беру над ней шефство!
– Ой, Тонька, она на тебя похожа, Тонь! Маленькая, а бодрая: все ветки кверху торчат.
Светило солнце. От полевой кухни все сильнее пахло готовящимся обедом. Гадали: что там такое? Суп с мясом? Гуляш? Мелкий ушастый пацан – видимо, чей-то младший брат, – выкопав яму, закричал оттуда:
– Эй! Смотрите! Такой хватит глубины?
Из ямы торчала его лохматая макушка.
– С ума сошел, по уши закопался! – крикнули ему, и тут же – хохот: яма была обычной, просто пацан сидел там на корточках.
Только тот парень, Николай, которого Вера видела в приемной у Спасского, не поддавался общему настроению. Лицо у него было хмурое, лопатой он махал быстро и нервно, будто окопы рыл. Вдруг, что-то прошипев сквозь зубы, бросил работу, пошел к Юрию Ивановичу:
– Да что это такое! Почему я должен тут?.. Я инженер!
– А я, – спокойно сказал Юрий Иванович, поддев лопатой землю (мелькнул гибкий хвост дождевого червя), – главный инженер. Копай, Коля, копай.
Посаженных яблонь становилось все больше. Вера, переходя от одной к другой, привязывала их к колышкам, чтобы не сломало ветром. А если бы Сашка не умер, нашла бы она свое, поняла, чем хочет заниматься?
Это была плохая мысль. Как будто она купила счастливую жизнь ценой жизни брата. Но никуда не денешься: сырой земляной дух был теперь не только запахом горя. Оказалось, горе и радость можно испытывать одновременно. Они не смешиваются и не отменяют друг друга.
Возле полевой кухни раздались удары по железу, кто-то протяжно крикнул:
– О-о-бе-ед!
Тут же подхватили, зашумели:
– Обедать! Перерыв! Перерыв, Вера Сергевна!
Повернувшись, Вера встретила взгляд того парня, которого видела в приемной директора. Воткнула лопату в землю:
– Обедать зовут. Пойдем?
Парень быстро подошел, тоже воткнул лопату. Два черенка оказались совсем рядом, почти касались друг друга.
Солнце зашло за облако и сразу появилось опять – будто подмигнуло.
И настанет час
повесть
Петр Зоркальцев пытался читать, сидя в кресле у торшера и временами бросая взгляды на занавешенное одеялом окно. В его очках а-ля диктор Кириллов поблескивали две маленькие отраженные елочки.
Зоркальцев был в своем самом теплом свитере, который почти никогда не надевал: от колючего ворота страшно чесалась шея. И сейчас чесалась. Напрасные мучения – ни свитер не спасал, ни лыжные штаны. В конце концов он не выдержал – поднялся и бесшумно, чтоб не разбудить Линку, спящую в своем уголку за шкафом, прошел на кухню.
Там бормотало радио. На плите шипела и строчила паром скороварка. Пахло бульоном, лавровым листом. Окно запотело, и очки Зоркальцева тут же запотели тоже. Раскрасневшаяся Маша в домашнем халатике расставляла по столу миски для холодца.
– Маш, чайник закипел?
– Давно.
– Ну а чего молчишь? Я там околел уже.
Дернула плечом. Зоркальцев расшифровал это движение в смысле «так тебе и надо». Шмыгнул носом.
– Может, я помогу все-таки?
Раньше этот тон и виноватое выражение не только лица, но и всей долговязой фигуры мужа Машу сразу обезоруживали. Однако теперь она только поморщилась. Зоркальцев подавил вздох и полез за кружкой.
– Где-то я лимон с работы приносил…
Лимон явно не доспел, зато был с тонкой кожурой и без косточек. Зоркальцев отпластнул от него кружок, выдавил в чай бледную зеленоватую мякоть, набухал сахара. Отхлебнул и, чуть не зарычав от разлившегося внутри тепла, с кружкой в руках вернулся в комнату.
Дверца шкафа скрипнула, отворяясь, – пробежал по полировке теплый блик. Показалась ушастая кошачья башка. Вид у кота был одурелый. Линка, ложась спать, вечно норовила утащить его с собой, вот бедняга и привык заранее прятаться где придется. Кот вылез из шкафа, встряхнулся, задрал хвост, прошел по ковровой дорожке и, коротко муркнув, лег возле хозяина. Зоркальцев дружелюбно подпихнул его ногой: что, Барс, нелегко тебе с Линкой? Понимаю… Еще раз отпил из кружки – эх, горячо, хорошо! – и углубился в чтение.
Текст, которым он был поглощен, назывался «Ядерный удар в зимнее время».
Зоркальцев управлял реактором почти год, когда ему предложили готовиться в начальники смены станции. А начальник смены станции – это… Таких людей всего восемь на АЭС. Они должны всё оборудование понимать не хуже главного инженера. Да, Петр Евгеньевич, абсолютно все оборудование! Не только задвижки и циркнасосы вашего реакторного цеха. Так что пожалуйте на стажировку: к электрикам, к химикам; у турбинистов поработайте, да лучше во время ремонта, когда есть дело для лишней пары рабочих рук.
Турбинным цехом руководил великий и ужасный Георгий Борисович Муратов с предсказуемым прозвищем Победоносец. Посмотрев на него, Зоркальцев подумал, что, пожалуй, пришел не вовремя.
В красном колпаке с прорезями для глаз, чуть ли не на полметра возвышаясь над своими малорослыми подчиненными, Победоносец размахивал устрашающих размеров клещами. В клещах было зажато тавро. Сомневаться в кровожадных намерениях Победоносца не приходилось: двое подручных уже волокли изгибающуюся жертву – черноглазого и черноволосого парня в синей спецовке, задранной на животе. Одного из подручных Зоркальцев знал – Мишка Пучков из вахты Айдара Мусатаева.
– Давайте, Георгий Борисыч, в печень! – азартно крикнул Мишка и пихнул жертву в бок: – Ну, чего не орешь?
– Мама-а-а! – тут же заорал черноглазый. На тощем пузе появились буквы СИУТ.
Муратов, не снимая колпака, повернулся к Зоркальцеву, который как вошел, так и стоял возле двери.
– Проходи, Петруччио, не дрейфь. А ты, – он обратился к «жертве», – отныне носишь гордое звание: старший инженер управления турбиной! Это уже не просто маслопуп… Поздравляю с успешной сдачей экзаменов. Вот, кстати, знакомься, Петя: Баскаков Николай. Толковый парень, только излишне романтичный. Знаешь, чем после работы занимается? Сидит на крыше деаэраторной этажерки. Обозревает окрестности. – Муратов говорил насмешливо, но по его глазам было видно, что Баскаков чем-то успел заслужить уважение сурового начальника и ходил бы у него в любимчиках, будь Победоносец хоть чуточку похож на обычных людей.
– Венттруба-то повыше будет, – сказал Зоркальцев, пожимая Баскакову руку.
– На ней сидеть неудобно, – застенчиво улыбаясь, ответил тот.
Муратов передал вымазанное краской «тавро» Мишке и, все еще в колпаке палача, прогремел:
– Творческий перерыв окончен! Все за работу!
Грозный глава турбинного цеха любил повторять, что подчиненных надо воспитывать, воспитывать и воспитывать. Причем предпочитал пользоваться непечатным аналогом этой фразы. В выражениях он сроду не стеснялся и за словом в карман не лез. Молодые турбинисты – из тех, кому удалось пережить процесс воспитания, не возненавидев начальника, – с обожанием и восторгом за ним записывали. Итогом этого добровольного труда стал небольшой сборник избранного, которому дали название «Краткий курс эксплуатации атомной станции в шутках и афоризмах». Муратов ворчал, что заголовок длиннее самого курса, но, кажется, был растроган.
Некоторые изречения из самопальной книжицы имели глобальный характер: «В энергетике мелочей не бывает, и в жизни тоже». Однако большая часть все-таки несла узкопрактический смысл: «У машиниста турбины в одной руке должна быть тряпка, а в другой – инструкция!» Следуя этой максиме, весь молодняк цеха ползал с тряпками по трубопроводам и учил наизусть нормативные документы. Зоркальцеву со всей очевидностью предстояло то же самое.
– Оставайся у меня, – сказал Муратов по окончании стажировки. – Хоть кто-то, прости господи, не будет в пуп дышать.
Турбинный цех на три четверти состоял из бывших моряков-подводников, а на подлодки, по понятным причинам, брали людей тощих и невысоких. Муратов смотрелся среди них великаном. Огромный, плотный, плотоядный – рассказывали, что пацаном он здорово наголодался в военные годы, и поэтому теперь любил поесть, и готовить любил, и вообще был жаден до всего на свете, всегда радуясь, когда встречал такую же ненасытность в ком-то еще.
– Серьезно, Петр. С твоими мозгами года через два до зама дорастешь.
Интеллектуальные возможности Зоркальцева Муратов ценил высоко в первую очередь потому, что тот помогал ему дополнять инструкции. Дело тут было не столько в уме, сколько в памяти: Зоркальцев всегда мог сказать, надо ли вносить что-то новое в документ или подобный пункт там уже есть.