Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 32)
Колю Баскакова в список лиц, подлежащих вызову на работу, Муратов не включил. Однако, проснувшись, Баскаков выглянул в окно, увидел вдали клубы дыма – и рванул на станцию, не дожидаясь особого приглашения.
– Пожарные приехали… Видишь, в чем дело… Станцию-то они не знают совсем… – Муратов говорил натужно и через силу. По его лицу можно было подумать, что он совсем и не рад, что его любимый сотрудник примчался на помощь. Казалось, он даже хочет отправить Баскакова обратно домой.
Но почти сразу Победоносец взял себя в руки и заговорил с обычной напористостью:
– В общем, поведешь пожарный расчет на блочный щит. Попробуйте подобраться к нему по восточной лестнице.
Как только Баскаков открыл дверь на лестницу, его отбросило потоком дыма. Дым был как река. Хлынул – черный, синий, плотный. Потеряв возможность хоть что-нибудь видеть, Баскаков на ощупь нашел дверь, навалился на нее всем весом и с силой закрыл. О том, чтоб пройти к блочному этим путем, нечего было и думать.
Гримайло, Зоркальцев и Пучков сидели в «кормушке». Между ними на табуретке стояла тарелка с беляшами, у каждого в руке – стакан с молоком.
– Вода-то идет на охлаждение? Может, с насосом что?
– Может, и с ним…
– Кто знает? – шмыгнул носом Мишка. – Блочный-то… того. Не проверишь.
Зоркальцев и Гримайло встретились взглядами. Проверить было можно. Пощупать подводящие трубы. Но для этого требовалось снять несколько чугунных блоков групповой защиты реактора.
– Подъемный кран не работает, – напомнил Зоркальцев.
Гримайло молча вытянул вперед руки и пошевелил толстыми короткими пальцами.
Пучков вскочил, готовый немедленно бежать в реакторное отделение.
– Ты ж маслопуп, Миша, – сказал ему Гримайло. – Только под ногами будешь путаться. Своих слесарей возьму.
– Пусть идет, – решил Зоркальцев. – Нам же свет понадобится. А прожектор туда не втащишь. Возьми, Миша, пару фонариков.
«Может, еще подождать? – лихорадочно соображал он. – Ведь хапнем сейчас… С другой стороны – а вдруг и правда нет охлаждения?»
Возле двери в реакторный зал обговорили порядок действий. Потом каждый надел «лепесток», закрыв рот и нос, чтоб в дыхательные пути не попали радиоактивные частицы. Зоркальцев отцепил дозиметр и положил его на пол. Так же поступили остальные.
Фонарики давали мало света, и защиту, которая сквозь перчатки обжигала руки, разбирали практически на ощупь. Как только показались подводящие трубы, Зоркальцев схватился за них: холодные! Значит, вода в реактор все-таки шла.
Снегурочка Тоня зашла в собственный подъезд. К обеду она совсем измучилась – не от усталости, конечно, а от переживаний. Но дело делала: не пропустила ни одного адреса в списке. Заставляла себя улыбаться, слушая детей, старалась казаться радостной. Дети-то в чем виноваты? У них должен быть праздник. Тем более что… Она заглушила возникшую мысль, до отказа вдавив дверной звонок.
У открывшей дверь Маши было осунувшееся лицо, глаза покраснели. Тоня шагнула к ней – обнять:
– Не переживай…
– С чего я должна переживать? – Маша отстранилась. – Конечно, хотя бы перед Новым годом мог дома побыть. Но кто я такая по сравнению с вашей обожаемой станцией!
Тоня нахмурилась. Сказала сухо:
– Я поздравить пришла Ангелину.
Маша молча посторонилась, пропуская ее в прихожую. Линку, схватившую подарок, одернула:
– Сначала поешь! Тонь… А ты сама-то обедала? Давай с нами. – Она посмотрела виновато. – Я говядину потушила. Из газеты рецепт. С черносливом!
– Да я как-то…
– Ну хоть чаю попей! Давай, горячего!
Из носика фарфорового чайника с цветком на пузатом боку поднимался терпкий, вкусный индийский пар. Новенький холодильник ЗИЛ, похожий на оплывший кусок льда с приделанной к нему автомобильной ручкой, время от времени вздрагивал и начинал рокотать, будто участвуя в разговоре.
– Ему же, кроме работы, вообще ничего не надо, Тонь. Один раз в жизни к маме уехала, думала: хоть с дочкой побудет… А он сразу после этого в детский сад ее сдал. Вдруг я снова с ней посидеть попрошу! Не знаю… Как мы будем жить дальше?.. Понимаешь, он ведь в Баженов из Томска приехал. Из научного института. Я замуж-то выходила – за ученого. Диссертацию собирался писать. Годик, сказал, тут побудем, пока материалы соберу, а потом тебя в Томск увезу. Я, как дура, поверила. Линка родилась. Думала, в большом городе станет жить, не как я. Что я видела в детстве, кроме репьев в собачьем хвосте? У нас даже дороги нормальной в деревне не было, вечно по болоту этому хлюпаешь. В школу ходили в галошах. Весь сентябрь – в галошах! Теперь вот… Туфли у меня, модные эти, знаешь? А толку!
Тоня старалась не смотреть Маше в глаза. Сочувствовать ей она не могла, а ругать не хотела. Поэтому просто отставила чашку:
– Спасибо… Пойду.
Уже на улице поняла: Машка-то ничего не знает! Она и не знает, что пожар! И что нас эвакуировать собрались. Грузовиков этих жутких не видит! У них, вон, окно одеялом завешено!
Есть выражение: «Дело требует всего человека». Но таких дел на свете почти и нет. Человек больше дела, он знает и умеет многое, что делу не нужно. Вот, к примеру, кто-то работает врачом. А в свободное время любит петь. Как это помогает ему лечить людей? Никак. Но настанет час, когда человеку и правда придется действовать всем собой. Что он умеет, что знает, во что верит и чего боится – все получит применение, все станет критически важным и повлияет на исход событий.
Зоркальцев ощущал это на себе.
Он никогда не мог, конечно, подумать, что борьба с пожаром окажется не штурмом и натиском, а тяжелой продолжительной работой, – но чувствовал себя так, будто кто-то нарочно готовил его именно к этой работе, и кругом видел доказательства неслучайности происходящего.
К десяти вечера огонь насытился и начал играть с людьми. Прятался под завалами, затаившись, выжидал, чтобы снова вспыхнуть, броситься под ноги – никак не желал успокаиваться и затихать. Момент, в который можно стало сказать: «Мы все потушили!», так и не наступил. Точнее, его не удалось отследить. Который из язычков огня, выскочивший из-под груды покореженного металла и тут же залитый водой, стал последним? Когда исчезли с улиц Баженова мрачные грузовики и автобусы с замороженными окнами? Никто этого не запомнил. Ясно было одно: к тому времени, как пожар потушили, энергоблок уже не существовал. Выгорели дотла его нервы – кабельные каналы, погиб мозг – информационно-вычислительная система «Карат».
Блочный щит выглядел так, будто в него кидали гранаты: окно разбито, панели покорежены, оплавлены рукояти. Зоркальцев, с фонариком в руке, стоял на пустом месте, где был когда-то телефонный стол. Заметил какой-то предмет у себя под ногами, наклонился подобрать. Хоть что-нибудь взять на память…
Неизвестно, какими посулами или, наоборот, угрозами Победоносцу удалось выманить на работу поваров, но в двенадцатом часу ночи столовая распахнула двери для пожарных и вахты. Тарелки с горбушей в кляре, кастрюльки с маленькими круглыми котлетками, графины с томатным соком, салатницы с оливье, большие прямоугольные, заранее порезанные пироги, бутылки с красным вином.
Курсанты сдвинули несколько столов вместе и уселись большой компанией. Хватив редкого в их жизни алкоголя: «Можно?» – «Нужно, ребятки!» – они с удовольствием ужинали. Пережитая опасность уже начала превращаться в приключение.
– …и стена прямо раскалилась! Бордового цвета, а на ней такие светящиеся прямоугольнички, белые аж…
– Слушайте, слушайте, там такая дверь толстенная из железа, а на ней надпись: «Осторожно, радиация!» И череп с костями!
– И что?
– Да что! Зашли, тушить-то надо.
– Ну все, теперь жди: хвост вырастет.
– Ничего страшного, спрячет под халатом.
– Под каким еще халатом?
– А таким, с завязочками на спине. Ты посмотри на себя, до сих пор от страха бледный, точно в психушку попадешь…
– Хвост – ерунда! А вот вторая голова! Прикиньте, у Калаша две головы будет?
– Он и с одной-то не дружит.
– Сам ты!
– А кто, кроме тебя, мог на пожаре обморозиться?
Обморожения получили трое. Еще у пятерых оказались химические ожоги. Двенадцать человек отвезли в больницу с отравлением продуктами горения. Гильманов кивнул своим мыслям, убрал кожаный планшет и налил стакан сока. Покосился на сидевшего рядом Окулича:
– Тебя, говорят, током ударило?
– Да что… так, щипануло. Что, много пострадавших?
– Вот как ни странно! Прямо новогоднее чудо, Сеня.
Окулич подумал о черной капели. Потянулся за пирогом. Сейчас бы, по бабушкину примеру, щепоть ко лбу, к животу, от плеча к плечу…
– Пироги у них вкусные. Умеют!
Неизвестно откуда возникнув, поплыл бой курантов. Все поднялись со своих мест, подняли стаканы. Победоносец хотел было что-то сказать, не смог, махнул рукой, выпил залпом.
Баскаков тоже выпил:
– Сволочи вы. Блочный спалили. Я только допуск к самостоятельной работе получил…
Глаза у него были больные. Зоркальцев оглядел всех сидящих в столовой: веселившихся курсантов и мрачных эксплуатационников – потом повернулся к Баскакову и протянул ему вещь, которую подобрал на блочном.
– Держи. Самый главный наш аппарат. Даже поработал сегодня.
Баскаков вытянул губы в трубочку, будто собирался свистнуть: это был черный телефон. От жара он не расплавился, а съежился, стал маленьким, как детский кулачок.