Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 14)
По утрам отец встает раньше всех и завтракает в кухне, слушая радио. Потом встает мать и тут же уходит. А когда встаю я, то мой завтрак совпадает с отцовским обедом, поэтому я ем в комнате перед телевизором, чтобы не мешать отцу слушать радио.
Мой отец высокий и толстый. Он любит вставать на весы, которые подарил матери на Восьмое марта. На плече отца обязательно в этих случаях сидит попугай и с любопытством смотрит. Весы всегда показывают одно и то же. Их зашкаливает.
– Хм, – говорит отец, – я вешу… хм… сто двадцать килограммов. Но это – с попугаем!
– Молодец, папа! – говорю я. – Это почти столько же, сколько весит молодой африканский страус.
А попугай крутит в восхищении головой.
Отец научил попугая говорить. Для начала попугай запомнил главное: Кузя… Кузя хороший… Кузя красивый… Кузя умный…
Когда отец приходил с работы, попугай садился ему на плечо и начинал хвастаться:
– Кузя хороший! Кузя умный! Кузя красивый!
– Ты, что ли, красивый? – не доверял ему отец, упирая на «ты». – Ты, что ли, умный?
Попугай и это выучил тоже. И теперь, как только отец приходит, попугай заглядывает ему в лицо и спрашивает:
– Ты, что ли, красивый? Ты, что ли, умный?
Так что отец с попугаем очень вежливым стал.
Моя мать учительница. Она научила говорить и писать на русском языке половину нашего города. А это, наверное, тысяча человек. Когда мать выходит в магазин, она никогда раньше полуночи не возвращается: на улице встречает своих бывших учеников и они все интересуются ее здоровьем и рассказывают про свою жизнь. Так что в нашем доме в магазин в основном ходит отец. Я бы тоже ходила, но не могу: вдруг опять встречу того дяденьку в мохнатой лжеотцовской лжешапке.
Зато иногда я хожу гулять, если недалеко. И меня все время встречают мамины ученики, просят передать ей привет и спрашивают про мою жизнь. Поэтому я долго не возвращаюсь, а мать без меня волнуется и спрашивает отца:
– Где ее черти носят?
– Никуда не денется! – говорит отец.
Он тоже переживает.
– Когда ты уже выйдешь замуж? – допытывается он постоянно. Мать говорит, что отец начал ждать, чтобы я вышла замуж, когда меня только принесли из роддома.
И вот он дождался.
Мой муж очень красивый. Это хорошо, потому что должен же быть кто-то красивый в нашей семье. Но зато, в отличие от меня, он невезучий. Однажды пошел к стоматологу и оказалось, что у него восемь дырок в пяти зубах.
– Извините, – говорит ему стоматолог. – Но у вас восемь дырок в пяти зубах. Я вас сегодня полечу, потом запишу на послезавтра и на через четыре дня.
– Но я, – тут муж тоже извинился на всякий случай, – завтра уезжаю в тундру, ведь я геолог. А в тундре нет стоматологов. Лечите все сейчас.
Стоматолог тогда сделал ему сразу три укола от боли и стал лечить. А муж упал в обморок. А стоматолог не заметил. А когда заметил, то очень испугался. С тех пор, когда кто-то с фамилией мужа приходит лечить зубы, стоматолог начинает бояться и бормашинка трясется в его руках.
За мужем вообще нужен глаз да глаз. Во-первых, он постоянно все теряет. С утра до ночи бродит по дому в поисках очков, пены для бритья, носков и пульта от телевизора. А во-вторых, то и дело влипает в мелкие, но неприятные неприятности. Когда он за что-то берется, это что-то в его руках становится вдруг опасным. Он может порезаться листом бумаги и разбить бровь массажной расческой.
С таким мужем нужно иметь дома аптечку величиной с холодильник. Но у нас аптечки не было вообще. Потому что отец никогда не болел, а если болел, то мы об этом не знали, ведь больной отец ничем не отличался от здорового. Лекарств не пил.
– Организм борется с болезнями, – говорил. – Не надо его заставлять бороться еще и с лекарствами!
Мать тоже не пила лекарств. Но не потому, что она была здоровая, как отец. Наоборот: она была такая больная, что от лекарств заболевала еще хуже. Это называется «аллергия». Так что дома у нас был только темно-коричневый пузырек с йодом. Да и о нем бы никто не вспомнил, если бы муж не собрался чинить стиральную машину.
Когда у нас родилась дочь, мы с мужем совсем перестали спать. Днем стирали пеленки, а по ночам их утюжили. Муж утюжил их всегда с двух сторон и справлялся довольно быстро. Вот только часто забывал включать утюг. Поэтому через день пеленки утюжила я, и так волновалась, чтобы не забыть включить утюг, что забывала его выключить. Поэтому моя мать тоже не спала: караулила, когда я закончу гладить пеленки, чтобы выключить потом утюг. Это отнимало у нее все силы, так что она перестала готовить отцу завтрак, обед и ужин. И он похудел до ста килограммов. Этого он уже не мог перенести и снял нам с мужем и дочерью отдельную квартиру.
И наша семья стала такая: я, муж и дочь. Хорошо бы у нас пошло все как у людей! Но у нас пошло как у нас. Муж все время уезжает в тундру, ведь он геолог. И мы с дочерью по нему скучаем. Мне скучать легче: я хотя бы помню его в лицо. А дочь на улице тянет руки ко всем мужчинам подряд, кричит: «Папа, папа!» – а они вздрагивают.
Наконец она выросла и тоже стала знать папу в лицо. Зато и ее, в свою очередь, стали знать в лицо бывшие ученики моей матери. Они подходят к ней на улице, передают привет бабушке и расспрашивают, как дела. Она тоже расспрашивает, как у них дела. Очень общительная девочка. Так они и общаются, а я сижу дома и не могу найти себе места: волнуюсь, где ходит дочь, и скучаю без мужа.
Когда становится совсем невмоготу, я беру билет и еду в тундру.
Геологи там живут на временной улице, которая составлена из вагонов, и вся эта улица похожа на поезд, сошедший с рельсов.
– Да не вагоны это, а балки, дура! – говорит муж.
Он очень радуется, когда я приезжаю.
Утром он едет на профиль и возвращается ночью. Сразу раздевается, падает на кровать и засыпает. Вообще-то засыпает он даже раньше, чем раздевается, и на кровать падает уже спящим. А мне досадно, что с ним нельзя поговорить, и от досады я кусаю его в плечо. Но кусаю тихонько, чтобы не разбудить случайно, ведь он устал. Работает изо всех сил, чтобы какой-то человек обрадовался, как много у него теперь нефти. Ни муж, ни я не знаем этого человека. Но мне почему-то кажется, что он носит мохнатую шапку.
Видимо, надо завести попугая. Он научится говорить и всем нам все объяснит.
Море
– Все, мы едем на море! – сказал Лёня.
– Ты шутишь, – сказала Марина. – Когда?
– Завтра! – сказал Лёня. – Собирай вещи.
Марина и Лёня жили хорошо. Только иногда Марина обижалась, что Лёня, когда пьет чай, чашку за собой не моет. Она очень хотела с ним на море! Все семь лет, которые они были женаты.
Но первое лето Марина была беременна. Второе лето Сережка был маленький и на третье лето еще не подрос. Он ведь такой, Сережка, – с ним ухо держи востро! Однажды, веселясь, носился по комнате и врезался в стеклянную дверцу книжного шкафа. Рев, кровь, осколки…
Иногда Марина просила Лёню, на, подержи чуть-чуть это буйное детство, у меня уже руки отваливаются. Тогда Лёня отпускал ее в парикмахерскую, или в магазин, или просто погулять по улице – одну, не нагруженную пластмассовыми ведерками и совочками, бутылочками с водой, салфетками, беспокойством. Но при этом он не сидел с Сережкой больше часа – сразу тащил его к бабушке. Это было обидно. Марина думала, что Лёня думает, раз она нигде не работает и только печется о сыне, то, значит, лентяйка, баклушница. А попробовал бы сам! Но Лёня пробовать не хотел. Хватит, говорил, и того, что я деньги для семьи зарабатываю.
Зарабатывал Лёня хорошо: на четвертое лето семейной жизни – Сережка как раз пошел в садик, а Марина в свой офис – смогли взять кредит на машину. Опять не до моря.
Куда подевалось пятое и шестое лето, Марина не знала. Жизнь ведь такая. Зазеваешься, и – вж-жух!
– Скорей бы Сережка вырос! – однажды сказала она свекрови, думая, что вот тогда-то они поживут.
– Зря ты этого ждешь. – Свекровь оглядела свой свежий маникюр. – Ведь когда он вырастет, ты постареешь.
Марине стало страшно: постареть, так и не пожив. Но, слава богу, Лёня сказал решительно:
– Все, мы едем на море!
– И знаешь что? – еще он прибавил. – Сережка останется с мамой. Мы едем вдвоем!
И они поехали. На машине.
А море было от их уральского города далеко, и ехать предстояло трое суток.
Вот по дороге захотела Марина в туалет. А места, чтоб сходить в туалет, не было – степь да степь кругом.
– Так иди в степь, – сказал Лёня.
– Ты что! – сказала Марина. – Тут машины едут.
– Но ведь им, – сказал Лёня, – нет до тебя дела!
– Я, – сказала Марина, – так все равно не могу. Лучше буду терпеть.
Терпеть Марина умела хорошо. Так хорошо, что Лёня даже забыл, что рядом с ним человек сидит, терпит. Ехал-ехал, вечером остановился у кемпинга и пошел мыть руки. Ну а Марина, конечно, побежала сразу к деревянной будочке с буквой «Ж». Открыла дверь – а там не видно ничего, вечер ведь. Стемнело. Шагнешь – чего доброго, в дыру тут же и ухнешься. Тут Лёня подошел и видит: стоит Марина у будочки и дрожит. Лёне стало стыдно, что он про Марину забыл, и он от стыда сразу как давай кричать:
– Ну что ты стоишь тут? Ты почему беспомощная такая! Иди быстро куда надо и спать давай! Хватит мне мозги компостировать! Завтра с утра дальше едем – на море!
– Я, – Марина говорит, – никуда уже с тобой не хочу.