Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 16)

А потом на судне появился новый замполит.

– «Низкопоклонство перед Западом» – так это называлось. Тут, Лёнечка, мне и сказали: на флоте тебе больше не служить, скажи спасибо, что из партии не выгнали. Правда, был один выход…

– Какой?

– С Витой развестись. Не по-настоящему, а на бумаге. Потом, как шум утихнет, опять пожениться. Но я это даже не рассматривал.

Вот тогда они и решили, что задерживаться нигде не будут. И не выбирали при этом, где лучше, где выгоднее, где легче живется. Донская станица, в которой Александр Ефимович выполнял заветы Хрущева, выращивая кукурузу на целине, – что уж могло быть дальше и глуше? Уезжали оттуда – шофер полуторки стоял на подножке и крутил руль одной рукой: в ветровое стекло из-за метели ничего не было видно.

– А как умерла она, Вита моя, я сюда перебрался. Воздухом морским напоследок подышать. Зимой тут хорошо, на Тихий похоже… немного.

Зимой хорошо. На кухне по вечерам сидеть, баранки ломать на четыре части… Вита их так ломала. Ее бытовые привычки теперь перешли к нему, и он их берег. Вставать утром тоже начал, как она, рано. Подходил к окну, смотрел, как светает. Из окна было видно куст рододендрона и кусочек неба. Совсем маленький – надолго не хватит. Но синий-синий.

Марина спала весь день и к ночи выспалась. Полежала немного с открытыми глазами, а потом пошла туда, где шумело освобожденное от дневной людской суеты море.

У моря, думала Марина, безбрежная память. Оно помнит, наверное, даже кистеперых рыб. Все помнит и все принимает: упругие тела дельфинов и рыхлые тела туристов, круизные пароходы и военные корабли. Не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается и не мыслит зла. Все покрывает и все переносит.

На пляже было темно и пусто. Только одинокая фигура сидела, сгорбившись, у самой кромки – он, Лёня. Марина подошла, хрустя галькой, села рядом. Пахло водорослями, йодом, солью. На холодной и жесткой гальке сидеть было неудобно, но Марина не шевелилась, потому что Лёня положил ей на плечо руку. Небо было полным-полно звезд, луна расстелила на волнах длинную мерцающую дорожку.

Март

В этом огромном пространстве, особенно жутком осенними и зимними ночами, когда выл ветер, когда гудел и что-то замышлял лес, полный волков и филинов, характером обладали не только люди, но и вещи. У ларя, например, натура была мрачная, склочноватая, но иногда он выказывал добродушный юмор, обнаруживая, скажем, давно пропавшую ложку, или заботливость: когда у Надежды заканчивались и продукты, и деньги, в ларе можно было найти полотняный мешочек с гречкой или немного муки на донышке берестяного короба.

Ларь помещался в сенях, где зимой компанию ему составляли двухведерный бидон – в нем хранилась квашеная капуста – и придавленная старой чугунной ступкой кастрюля с мороженой мойвой для кота Сережи.

– Ты чё так кота назвала? – как-то спросила Клавка, почесывая Сережу за ухом. – Совсем человечье имя.

– А какое кошачье – Васька, что ли?

– Извиняемся, Надежда Васильевна…

У Надежды дом образцового быта. Так сообщает прибитая к воротам чуть выше предупреждения о злой собаке жестяная табличка, появившаяся в те времена, когда жизнью командовал исполком и активисты ходили по домам, проверяя, не оскотинился ли советский человек. Табличка давно проржавела от дождей, но (в отличие от той, второй, про собаку) сообщала по-прежнему правду. Надежда поддерживала образцовый порядок даже в подполе. От ящиков с картошкой пахло сухой землей, полки были уставлены банками с солеными огурцами, маринованными перцами, грибной икрой; тут же и варенье, и вишневая, позапрошлого года, наливка в бутылках из-под водки – их всегда было много в доме благодаря Николаю.

Двоюродная сестра Надежды Людмила свое хозяйство вела не хуже. Даже в чем-то и лучше – по-современному. В ее доме, например, был устроен слив, так что не нужно было каждый раз проверять, не наполнилось ли ведро под умывальником, не пора ли выносить его в дальний угол огорода и опрастывать в склизкую яму, в которой зимой вода стояла, плохо уходила, и которую надо было закрывать тяжелыми обледеневшими досками. Да и сам умывальник у Людмилы был другой: во-первых, на два ведра, а во-вторых, с краником, как в городе. Дом ее стоял на краю деревни, как на краю света. Поздно вечером выглянешь в окно: ничего нет – тьма, тьма и тьма.

Это пространство всегда было велико для людей. Серые бревенчатые домики казались чем-то временным и почти случайным рядом с бесконечными полями, которые раньше назывались колхозными, а еще раньше помещичьими, а теперь фермерскими. Да еще злой этот лес, куда так страшно было ходить за шишкой и брусникой, а грибы брали лишь по самому краешку, по солнечной опушке, – из-за грибов уж точно не стоило терпеть страх. «Вот, кстати, грибную икру надо достать», – подумала Надежда, скатала дорожку и потянула за железное кольцо крышку подпола. «Клавка ее любит, икру, дам ей с собой баночку…»

После того как у Клавки умерла мать – сколько уж с тех пор прошло, года три? – Надежда старалась при каждом случае подсунуть ей вкусненького. Внезапное сиротство Клавка переживала как ребенок, и утешить ее тоже хотелось как ребенка. Тем более что своих заготовок она не делала – негде хранить: жила Клавка не в доме, а в благоустроенной квартире, что считалось признаком неудавшейся судьбы. В обеих малоэтажках, которые, перед тем как обанкротиться, выстроил для своих рабочих леспромхоз, вечно не было то воды, то отопления. Да и вообще: двери в подъезд черные, скрипучие, в самом подъезде, как в могиле, сыро, темно, промозгло…

Хозяйство Клавка вела бестолково и невнимательно. В кухню зайдешь – клеенка на столе липкая, по углам колышутся пыльные зайцы, цветок на подоконнике засох. Только блюдечко под молоко всегда чисто вымыто: Клавка ставила его в угол у батареи и молоко каждый день наливала свежее. Не для кота, кота никакого не было, – для домового. Клавка считала, что он хоть молока и не пьет, а все-таки им питается. То есть не им собственно – а проявленной через молоко человечьей заботой.

Личная жизнь у Клавки тоже была бестолковая. Сына подняла в одиночку, теперь ждала внуков и уже лет семь крутила роман с женатым мужчиной по фамилии Кадкин. Что ей! Молодая. Шестидесяти нет. Но хоть и молодая, а тетеха: ноги толстые, талию никакому Кадкину не обхватить. И вечно встрепанная, одетая не пойми во что, пальцы все в кольцах – как сорока, любит блескучее. Людмила в свои семьдесят выглядит куда лучше. Надежда однажды слышала, как слегка поддавший сосед крикнул из-за забора:

– Ты чего, Люд, не пришла вечером? Приходи! Я ведь еще в могуте!

Замуж Людмила выходила – стыд сказать, сколько. И работу меняла все время. Каждый новый муж пристраивал к новому месту, но, как расставались, ее неизменно с этого места выживали: слишком красивая! Кому захочется, чтоб рядом сияла такая красота? Красивая, красивая Людка. И одеваться умеет. Всегда вязала, шила… Раньше что было делать? Только шить, если хотелось выглядеть не как все.

Надежда шить не умела и одевалась в готовое. Имелся у нее один жакет «на выход», с привинченным к лацкану знаком отличника народного просвещения – так всю жизнь в нем и проходила: и в пир, и в мир. Сейчас приходилось носить этот жакет не застегивая: живот с возрастом стал требовать простора. Зато ноги как у молодой: сухие, легкие. Что до лица, тут однозначно не скажешь. Красивая или нет? Ну так… Внешность учительская. Вечно кто-нибудь незнакомый спрашивал: «Вы не учительница случайно?» По молодости обижалась: я что, не могу быть никем другим? Может, я актриса! А теперь была скорее довольна. Во всем должен быть порядок. Раз уж ты учительница, то не выгляди как продавщица…

Закрыв крышку подпола, Надежда дорожку обратно раскатывать не стала, а собрала еще и по комнате все половики, вынесла за ворота и как следует там выбила. На снегу остались пыльные круги. Откуда вот пыли столько? От печки, наверное. Все равно какой-то сор древесный от нее разлетается…

Следующим делом было вымыть полы, что заняло полтора часа: мыла тщательно, на два раза. Вот и все дела на сегодня. Осталось только опару поставить. Стряпать уж завтра, чтобы свежее.

Отмечать Восьмое марта она вообще-то не собиралась. Но позвонила дочь: «Мы приедем, мам. Что ты будешь одна?» Приедут они… Ехать сутки. Наталье придется отгулы брать, Танька школу пропустит, а ведь девятый класс. Деньги, опять же. Твердо сказала: «Нет. И не одна я, чего выдумываешь? Людмилу с Клавдией позову». Вот и пришлось звать, раз уж сказала.

Угощение продумала за неделю. Конечно, шаньги картофельные, салат мимоза. Из закусок – ну икру достала уже, капустки надо будет еще наскрести. Капуста в бидоне зимой смерзалась, Надежда скоблила ее заточенной ложкой. Это Николай придумал: ложку наточить, чтобы капусту легче доставать. И есть ее надо было, пока не совсем отошла. Если долго стоит в тепле, то размякает. А пока холодная, с мороза – хрустит! Надежда, когда ее квасила, добавляла ягоды клюквы, они взрывались во рту маленькими кислыми бомбочками. Теперь, в старости, вкус не тот, многое уже и пресным кажется, а такая капуста – ух, ядреная!

Мясных заготовок – сала там или тушенки – никаких не было, скотину они с Николаем не держали. Один только раз, в позапрошлом году, завела кур на мясо: Танюшка, внучка, все летние каникулы, а иногда и зимние тоже жила у них, а в магазинах – шаром покати, чем-то же надо кормить ребенка! Купила пять цыплят-бройлеров. Звала их «типы» – «цыпы» как-то так переделались: маленькими они были хорошенькие, с белыми пуховыми головами. Надежда никогда не сюсюкала с детьми, ни с Танькой, ни со своей Наташкой, а вот тут – поди ж ты.