Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 15)
Лёня так обиделся, что ему даже перестало быть стыдно.
И вот они стоят, смотрят друг на друга. А темно! Ничего они не видят совсем.
Спать легли молча. Но утром каждый, проснувшись, подумал: «Ведь море! Так его ждали семь лет…» И Марина по-хорошему попросила Лёню налить ей стакан воды, а Лёня в ответ попросил Марину дать ему чистую рубашку.
Поехали дальше. Лёня в чистой рубашке, Марина со стаканом воды в желудке.
На обед остановились в придорожном кафе. Кухня там была уже не русская. Марина тогда взяла и заказала себе долму. Это голубцы такие, но не в капустных, а в виноградных листьях, и к этим листьям уральский человек совсем непривычен.
– Ужас какой-то, – сказала Марина, – эта долма.
– Вечно ты, – сказал Лёня, – всякую дрянь закажешь! Поехали давай. Нам уже немного осталось.
И Марина тут посмотрела на Лёню с выражением. Будто и не Марина вовсе, а какой-нибудь черт.
– Тебе, – этот черт говорит, – значит, наплевать, что я голодная осталась?
– Сама виновата, – Лёня черту отвечает. – Я вот, например, поел.
– Эгоист! – шипит черт. – Как я с тобой живу вообще! Семь лет с тобой живу, а ты такой эгоист!
– Значит, эгоист? Эгоист я! На море вот тебя везу, как эгоист последний…
– Ты чашку за собой не моешь, когда чай пьешь!
– Че-го? Какой чай? Какие чашки? Совсем спятила!
У Марины потекли слезы. Они испарялись с ее щек и делались в небе маленькими злыми облачками.
Приехав, первым делом сняли комнату. У высокого вежливого мужчины по имени Александр Ефимович. Слово «старик» к нему как-то не подходило. Он держался прямо, словно корабельная сосна, а деревья ведь наш русский язык не уличает в старости – сосенка становится сосной, и на этом все: нет третьей стадии, нет третьего слова. Так и Александр Ефимович: был мальчик, стал мужчина. И все на этом.
Он жил в маленьком домике с чистой кухней и двумя комнатами. Одна теперь стала Лёнина и Маринина. Стены беленые. От порога бежит к окну длинный половик – такие половики называют на Урале «дорожкой». На окне герань. У окна кровать. За окном куст, худой и лохматый как бродячая собака.
Марина и Лёня посмотрели друг на друга. И это – все? Мы ехали вот за этим?
И вечно так, вздохнул Лёня.
Как он всегда мечтал о своей семье! Думал: буду вставать утром, а на столе – завтрак. Чай с сахаром, румяные оладьи. Теплый младенец спит в кроватке, сжав кулачки. Жена, Марья-искусница, провожает его, Лёню, на работу… А вышло? Сын просыпается раньше всех и кричит. Марина лохматая, в растянутой, липкой на груди футболке. Завтрак самому готовить. Сахар кончился. И теперь вот этот собачий куст за окном… Лёня хотел опять вздохнуть, но сдержался. Делать нечего: надо жить и радоваться.
Они стали радоваться изо всех сил. Съели по чебуреку. Накупили лаковой влажной черешни. И, взяв махровые полотенца, отправились к морю.
Море оказалось разгорожено заборами и размечено буйками, как будто кто-то решил запереть его в клетку. Заходить в клетку с морем мало кто хочет – люди лежат на прибрежной гальке, и солнце лупцует всех без разбору по голым пузам. Сумасшедший ветер швыряется запахами пота, дынь, шашлыка, сладких духов. И шум вокруг не морской, а человечий.
– Чурчхела! Чурчхела!
– Вадик, ты куда панаму дел?
– Девушка, арбуз бери, дыню бери, ай какая дыня – возьми дыню!
– Горячая кукуруза! Большая кукурузина, как у Ивана Кузина!
– Вадик, панама где, я спрашиваю?
– Девушка, сфотографироваться не желаете? С обезьянкой!
– Креветки вареные! Вареные креветки!
– Зачем ей твоя обезьянка, у нее муж такой же.
– Чурчхела! Чурчхела!
Марина и Лёня посмотрели друг на друга.
– Давай, – Марина отважно говорит, – искупаемся, а потом позагораем.
Весь день они загорали и купались, а вечером оказалось, что они сгорели и простудились.
– Помажешь мне спину? – попросила Марина.
– А ты мне чаю с медом налей, – согласился Лёня.
Он был так рад, что они перестали ругаться! И Марина была такая красивая: круглые коленки, пушистая макушка, нежные мочки с крошечными сережками. Когда легли в кровать, Леня не удержался и погладил ее по спине.
– Ай! – закричала Марина, ошпаренная Лёниной ладонью. – Совсем обалдел?
Выскочила из кровати и понеслась на кухню.
В кухне на глянцевом черном окне не задернуты белые занавески. Чайник кипит, на столе блюдце с баранками, за столом Александр Ефимович пригорюнился. У него-то какое горе? Живет тут один как в раю. А они добирались три дня!
Александр Ефимович посмотрел на Марину – светлые глаза человека, который ничего не скрывает. Чаю ей налил.
– Значит, путешествуете, Мариночка? Правильно. Мы с Витой вообще никогда не жили больше двух лет на одном месте.
Марина побрякала в чае ложкой, подняла взгляд – над головой Александра Ефимовича висел портрет женщины: блестящие светлые локоны, внимательные глаза. На артистку похожа.
– Ваша жена?
Чуть не спросила: «А где она теперь?», но удержалась.
– Кем же вы работали, что так часто переезжали?
Александр Ефимович взял баранку, разломил на четыре части.
Они все мечтали быть военными, киевские мальчишки конца тридцатых. Все занимались в авиамодельных, пулеметных или стрелковых кружках. В сорок первом Александр закончил десятый класс. Июнь, получение аттестата. Золотая медаль! И всю ночь, конечно, они гуляют. Тепло; пахнет травой, свежестью, свободой. Днепр шумит… Когда появилось солнце, небо стало синее-синее и такое большое, что казалось им вечным.
Потом в небе появились самолеты.
После того дня на улицах сразу стало много военных. То там, то здесь – крик, гам, толпа: поймали шпиона! Голова идет кругом, и надо уезжать. Александр зачислен в Высшее военно-морское инженерное училище в Ленинграде.
Марина, обхватив ладонями горячую чашку, слушает про то, как он добирался через Белоруссию, и в поезд не брали беженцев, а если брали, то без вещей – все перроны были завалены брошенными тюками, между которыми метались тощие, тоже брошенные собаки.
В училище наскоро прошли военную подготовку, приняли присягу. Две роты сразу кинули на фронт, в жадную пасть войны – из этих ребят только пятеро остались живыми. А все училище эвакуировали под Горький, в Балахну. Зимой учеба, летом – боевые действия на Каспии, в Заполярье…
– В сорок четвертом, за год до выпуска, вернулись в Ленинград. Там я ее, Виту, и встретил. – Александр Ефимович отвернулся к окну.
Марине показалось, что в окне отразился не он теперешний, а тогдашний: молодой, быстрый, с блеском в глазах, с мечтой служить на Тихоокеанском флоте – ландыши в руках, идет приглашать девушку на свой выпускной вечер.
Виолетта училась в театральном и уже снялась в одном фильме. В эпизоде, конечно, но этот фильм просто гремел в Советском Союзе: «Небесный тихоход». Все наперебой прочили ей большие роли, зрителей, портреты на открытках. Это ж надо, как повезло в жизни, такая молодая, а уже артистка! Действительно, повезло. Из всей семьи только одна осталась в живых: родителей расстреляли фашисты, брат сгорел в танке.
Александр окончил училище одним из лучших, он мог выбирать. Он мог остаться в Ленинграде, где театры, где лучшая на свете киностудия. Но Вита знала, что мечта у него другая. И, отвернувшись, чтоб он не видел выражения ее глаз, написала пальчиком на запыленной секции подводной лодки: «Хочу на ТОФ».
Ночью Марина долго не могла уснуть. А когда уснула, ей приснилась комната в деревянном доме, с колонной голландской печки. Рядом с печкой тепло, а под кроватью, которая стоит у стены, хранят, как в морозильнике, рыбу, и вода в кружках по ночам превращается в лед.
– Это ты сгорела просто, вот тебя и морозит, – утром Лёня говорит. – Может, дома сегодня побудешь?
Марина, глаза несчастные, выглянула из-под одеяла. В горле у нее скребло, в ушах свистел ветер с Тихого океана.
«Угораздило же, – подумал Лёня. Вздохнул и пошел в магазин за коньяком: вечером, решил, посидим с хозяином. Все равно весь отдых насмарку.
– А трудно жить с артисткой, с красавицей? – Лёня Александра Ефимовича спрашивает, по третьей рюмочке наливая.
– С любой женщиной, Лёнечка, трудно. Но я тебе так скажу: любовь определяется общим пережитым.
Виту разыскал ее дядя. Это просто чудо: у нее, оказывается, был дядя! Родной мамин брат! Он уехал из России еще во времена нэпа и теперь жил в Америке. Писал оттуда письма, выражая надежду, что «Сашин пароход когда-нибудь проплывет мимо наших берегов и мы сможем встретиться в Лос-Анджелесе». Холодная же война! А он как будто и не слышал никогда таких слов.
Александр доложил командованию о факте переписки с родственником – гражданином враждебного государства. Ему сказали: ну что теперь делать? Ведь это семья. Главное, не урони честь советского моряка. Ну и не болтай, конечно…
Общение продолжалось. «Что вам прислать?» – спрашивал дядя. «Спасибо, у нас все есть! Может быть, это вам что-нибудь нужно?» – «О! Я бы не отказался от баночки красной икры…»