Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 13)
Ему не нравилось, что я много читаю. Он говорил:
– Марья! Все горе – от ума! Научилась бы лучше борщ варить.
Настал день, когда Тамара Ильинична отказалась принести мне новую книгу:
– Пора тебе самой научиться выбирать.
Она отвела меня к двум стеллажам, где стояла художественная литература «для детей среднего школьного возраста».
Я выбирала. Я поняла, что на свете есть и никуда не годные книги!
Зато теперь владею искусством выбора в совершенстве и никогда не ошибаюсь. Смотрите: сначала надо подержать книгу в руках и внимательно осмотреть. Сейчас часто пишут на обложке отзывы об авторе. Если их много и все наперебой восторженные – надо насторожиться. Скорее всего, это дрянь, которую изо всех сил пытаются продать. Потом надо аннотацию почитать. И обязательно – обязательно! – пару страниц текста в разных местах.
Все эти премудрости я постигала в ущельях между книжными стеллажами, где было тихо и стоял запах переплетного клея и библиотечной пыли. И вот однажды – однажды туда зашел Васька Паклин. Книга встрепенулась в моих руках, задрожала, зашелестела; я повернулась боком, наклонила голову и с удовольствием вообще бы исчезла с лица земли, но практической возможности для этого не представилось.
– Тебя, Криницына, нельзя в библиотеку пускать! – заявил Паклин.
– Почему? – прошептала я.
– Книги воруешь!
И ушел, унося программного «Дубровского».
Тамара Ильинична не ограничивала географию книжных путешествий. Я забредала в районы, предназначенные отнюдь не для шестиклассниц. И даже такие углы находила в школьной библиотеке, куда вовсе не ступала нога человека. В моей голове возник причудливый набор знаний по психологии, географии, биологии – и все это, как цементом, было спрессовано шедеврами мировой художественной литературы. Мой читательский формуляр чудовищно распух. А формуляр Паклина был совсем тонким. Но тогда казалось, что это не важно.
Он женился на втором курсе института, позвонив мне и спросив:
– Ты не против?
– Мне-то какое дело?
С тех пор от книг меня ничто не отвлекало.
В нашей квартире книги были везде: в комнате, в кухне, даже в ванной. Я читала за едой, за телевизором; я читала перед сном и вместо сна; я читала, лежа в горячей ванне, и, помешивая на плите борщ, я тоже читала. Иногда, не в силах выбрать, я читала по две книги сразу.
Жилось мне совсем не плохо. На вопрос знакомых «Когда ты, наконец, выйдешь замуж?» я научилась отвечать: «Завтра, сегодня уже не успею!» И перелистывала дни, как страницы книг. Когда ложилась спать – буквы мелькали перед закрытыми глазами. Я и во сне читала! Нет, правда: если наяву я не замечала букв – за их ровными рядами всегда распахивалась для меня живая звучащая перспектива, то во сне… Сны мои заполняли буквы. Они двигались, перемещались, играли со мной в свои какие-то игры. А однажды приснилась книга в синей обложке – в ней букв не было, белые листы: я проснулась среди ночи, чувствуя, что простыня сбилась складками, что наволочка мокра и что кто-то колотится изнутри в грудную клетку.
Самое любимое – походы в книжный магазин после получки. Мама настояла, чтобы я сначала заходила домой, чтобы хоть часть денег оставить сохранными в ящичке, куда и отец всегда складывал зарплату, где и сама она хранила свои скудные учительские рубли. А потом – потом я летела в книжный. Он был как библиотека моего детства, только больше и книги оттуда ты уносил навсегда.
И вот там я увидела этот сборник. Точь-в-точь такой, как страшная книга из сна. Тот же формат, толщина, та же обложка синего цвета. Я схватила его – он разломился как пирог.
Буквы были на месте.
Я невольно посмотрела в окно. За ним и правда мчался снег.
Сборник стихов стал жить у меня. Это был хороший сборник, он был правильно составлен: на каждой странице только одно небольшое стихотворение. Взгляд не уходил, впечатление не размывалось. В стихах – в каждом – было множество смыслов, и это напоминало плотные чешуйчатые почки сирени: мы их, бывало, расщипывали и считали, сколько в каждой спрятано листочков. Мне казалось, я никогда не сосчитаю их все.
Но до того прихода Лерки, подруги, я и не знала, что такое на самом деле эта книга. Или нет… Сначала не Лерка – сначала Васька Паклин пришел.
Вообще-то я и раньше понимала, что книга необычная.
Как-то раз отец пил пиво… Мой отец – он стихов вообще не читает! Но синий томик взял, разломил посередке и, смотрю, втянулся – листает, смотрю. А потом мама позвала меня на кухню чистить картошку. Вернулась и вижу: сборник открыт, отец с кружкой, у обоих вид вполне довольный.
С тех пор он иногда стучал в мою комнату:
– Дай-ка мне твоего поэта, я с ним побеседую…
Правда, всегда при этом пиво пил почему-то. Как пива купит – так всякий раз и просит.
А уж когда Васька Паклин пришел…
Васька Паклин пришел без звонка, зато с ананасом.
– Чаю? – я растерялась и от растерянности ляпнула: – Хотя какой чай, ананасы положено шампанским запивать!
– Я принес, – кивнул Васька и полез в пакет.
Бутылка открылась бесшумно – только легкий дымок пошел из горлышка. Разлили, выпили, и Васька как-то сразу оказался около меня, стал целовать, одновременно расстегивая под кофточкой лифчик. И родителей, как назло, дома не было. Вот, думаю, и сбылась мечта идиота.
Мечта идиота – это особая категория мечты. Во-первых, она несбыточна. Во-вторых – сбывается, несмотря на это. В-третьих, хотя и сбывается, радости не приносит, а приносит одни неприятности. Все это крутилось у меня в голове, пока я пыталась сопротивляться паклинскому напору.
Ба-бах! – мы вздрогнули: я, полураздетая, и энергичный Васька. Оказалось, это синий сборник упал с полки и теперь лежал, раскрывшись, на полу. Паклин отцепил, наконец, от меня свои лапы, наклонился, поднял – взгляд его при этом задержался на странице.
Какое-то время Васька стоял, замерев, потом захлопнул книгу и сказал, не глядя:
– Криницына, ты… это. Неси, что ли, свой чай. А вообще… Знаешь, не надо. Пора мне.
Заперев за Васькой дверь, я бросилась к поэту. Если книгу подержать в руках и резко открыть – она раскроется на том самом месте, где ее читали в последний раз. Я совсем уж было собралась так и сделать, но что-то меня остановило. Не то что испугалась, а просто поняла: не надо.
А Лерка пришла позже, в субботу. Она всегда в субботу приходит. И мама нам с ней поставила, как всегда, графинчик домашней наливки.
– Слушай, Машка, какая ты молодец, что не замужем! – заявила Лерка и, потянувшись, сгребла синий сборник с тумбочки. – Незамужние женщины всегда почему-то хорошо выглядят. Лучше, чем замужние. Слушай, а кто автор-то? А-а-а… Ну давай, за тебя! – Лерка выпила и уставилась в книжку.
Тут я почему-то занервничала. Не знаю. Томик на Леркиных коленях вдруг показался чужим. Праздничным и каким-то, что ли, молодцеватым.
– А ко мне, – безразлично сказала я, – Васька Паклин приходил.
– Да ну!
– Представь! Приходит, такой, с ананасом, с шампанским…
– Ни фига себе! За это надо выпить. – Лерка опять схватила графин. – А с женой они что – развелись?
Я пожала плечами.
– Слушай, ну пришел он – и что, что?
– Что… То! – брякнула я. – А потом, когда уходил, телефон мне свой оставил! Сказал: «Звони обязательно, Машка, как я вообще жил без тебя столько лет?»
И на томик, на томик глазами. А он – ну что с ним будет? – лежит.
– Во-от! – Лерка воодушевилась. – Глядишь, замуж выйдешь! Наконец-то. А то переживаю все время за тебя… Давай: за любовь! Слышь, а хорошая книга. Можно, почитаю возьму?
Я не маньяк, нет. Я не фанатик. Я и Рыжего отдам не глядя, и с Казариным расстанусь. Иванова Алексея – пожалуйста! Сахновского Игоря, хоть он и земляк… Но вот этот стихотворный сборник… Не могу. Не отдам, и все! А Лерке – особенно. Лерке, с ее длинными ресницами и сережками-колокольчиками, – Лерке тем более не отдам!
– Ты знаешь, я его сама еще не дочитала!
Очень скоро Лерка (она была разочарована или мне показалось?) засобиралась домой. У порога пригласила:
– Теперь вы к нам!
Ее обычная прощальная формула. Но на этот раз словечко «вы» меня приятно согрело.
Наша семья
Наша семья – это отец, мать, я и попугай. Мы живем в трехкомнатной квартире и почти не встречаемся. Если бы не попугай, мы бы вообще ничего не знали друг о друге. А так он летает по всей квартире и со всеми разговаривает – отец говорит, что он вообще самый умный из нас четверых.
Когда-то давно, когда попугая еще не было, а я была совсем маленькой, отец взял меня с собой в магазин. И мы пошли с ним: он в большой мохнатой шапке – и я, пяти лет от роду. Шли мы, шли… И в магазине потеряли друг друга. Отец тогда пошел домой без меня. А я увязалась за каким-то дяденькой: у него была такая же, как у отца, мохнатая шапка.
Нашли меня поздно.