Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 12)
– Костя, – повторил новый знакомый и опрокинулся на спину от удара в челюсть.
– Вали отсюда! – Денис сгреб лежащего за шиворот и выволок за оградку. – Мне похер, кто ты такой, понял?
– Денис… мы ж на кладбище… нельзя… тише… – суетился Иван, а Костя, поднявшись и чуть отойдя, остановился и ждал.
– Мало тебе? – бешено смотрел Денис.
Ему с лихвой хватало существования Ивана, который пристал к нему как банный лист, чтобы стерпеть еще и этого. Тем более что Костя был красив, строен, белокур – Денис просто смял его и, не в силах остановиться, какое-то время бил упавшего. Иван у могилы закрыл глаза.
– Сука… мало ему… – пыхтел Денис.
Напоследок он засадил Косте по ребрам и, распрямившись, зашагал прочь. Уцелевшие при урагане сосны шарахались, освобождая дорогу, но он все равно в одну из них врезался и долго стоял, уткнувшись лбом в кору, пока не очнулся от боли в стиснутых кулаках: оказывается, все это время он колотил по стволу и, возможно, что-то кричал.
Вечером раздался звонок в дверь.
Денис, собственно, этого ждал. И нисколько не удивился, увидев Ивана. И даже державшемуся в стороне Косте кивнул отдельно.
– Проходи. Не боишься – пришел? – спросил. «Господи, пацан ведь совсем… Сколько ему? Двадцать? Двадцать один?»
Костя был страшен, под обоими глазами темнели синяки – видимо, один из ударов пришелся в переносицу.
– Это я его привел, – влез Иван, который уже сидел в кресле и по-хозяйски скручивал крышечку с бутылки. – Сам бы он никогда…
– Я знал, что Людка замужем, – сознался Костя. – Ну так что? У меня сестра замуж четыре раза выходила. Каждый раз фамилию меняла, дура… Я ей говорю: хоть фамилию-то оставь! Возни столько – охота тебе документы переделывать? Паспорт, пенсионное, права… Ну всякое там, короче…
Денис застонал и обхватил голову руками. Костя замолчал, потом глянул исподлобья и сказал еще:
– Да у нас ничего с ней толком и не было.
– А что вы, молодой человек, в таком случае делали на ее могиле? – ревниво спросил Иван.
Денис в это время думал: «Только бы не убить… только бы не убить никого…»
Костя смешался.
– Не знаю… Она необычная такая, я с ней прямо суперменом себя чувствовал. – Он застенчиво посмотрел на Дениса. Голубыми глазами из фиолетовых провалов. – Умерла – жалко… А мы с моей девушкой тут поругались, я тогда купил пива и думаю: дай на могилу, что ли, схожу…
– О, дурдо-ом! – Денис засмеялся, встал (Костя непроизвольно сжался), ушел на кухню.
– Дурдо-ом! Четырехглазая обезьяна и пацан – штаны на лямках! Получше-то никого не могла найти? – крикнул он, подняв голову к потолку. – А?! Что молчишь?!
Проснувшись, Денис не ощутил похмелья. Только в голове шумело. «До сих пор пьян», – вяло подумал он.
Костю трижды отправляли за водкой.
Сначала Денис, дав денег, велел:
– Ну-ка метнись. Дедовщину никто не отменял.
Иван засмеялся радостно и второй раз распорядился уже сам, точнее, поспешил распорядиться, заранее зажав купюры в потной волосатой лапке:
– Помнишь про дедовщину? Давай!
– Да что ж это такое! – воскликнул Костя. – Я же среди вас двоих вечно самым младшим буду!
Взял деньги, ушел и вернулся, а посланный в третий раз, исчез: может, менты забрали, а может, уснул где-нибудь. Или к девушке своей пошел мириться. А тут Иван принялся излагать Денису крайне запутанную концепцию идеальной любви и Денис послал Ивана подальше, а Иван, до той поры безропотно все от него переносивший, вдруг обиделся и пропал… Теперь он спал, должно быть, в соседней комнате.
Денис порылся в ящике, нашел что нужно и вышел из квартиры. У него была цель.
Лавируя между живых сосен и обрубков, он думал мрачно: «Если там еще какой ублюдок сидит – точно повешу. Удавлю. И рядом с ней закопаю – пусть и в гробу побалуется, сука. Вот су-ука…» Денис заплакал. Слезы мешали ему смотреть вперед, где уже светилась знакомая оградка, но они все текли и текли, и тогда пришлось вспомнить Ивана, как тот выглядел в первый вечер, и разозлиться на себя, что вот и он стал совсем как эта мартышка-Иван…
А ублюдок на могиле сидел-таки.
Из левой руки его текла кровь, рядом валялся нож. Знакомый нож. Просто родной нож – Денис всегда брал его с собой в лес. Глаза ублюдка горели, распахнутые в пол-лица, – в них дрожал ужас, а при виде Дениса вспыхнула надежда.
– Урод ты, Иван. – Денис стоял, раскачиваясь на носках взад-вперед. Разглядывал сидящего на могиле. – Но вот это ты хорошо придумал… Хвалю. – Денис все качался.
Качался и качался. Качался и качался.
– Ведь ты даже не понимаешь, как все мне испортил. Воспоминания мои чистые – испортил! Костю этого, чтоб он тоже сдох, – привел! Ведь не хотел я ничего знать. Не хотел! Ну подумаешь, отморозок какой-то на могиле сидит… Ну дать ему по мозгам… – Денис качался, в окне за его головой проносились дома: скорая ехала быстро. Они были вдвоем в салоне, врач сел с водителем. – А теперь и последнее отобрал…
Он наклонился к Ивану совсем низко и шепотом заорал прямо в лицо:
– Ты, урод, зачем вены резал? Мне-то теперь – что делать? Что?
Иван пребывал в обморочной пелене, не понимал ни слова. Ему только смутно представлялось, как он сначала хотел умереть, а потом расхотел, но все равно умер бы, если б не Денис, который сидит теперь рядом и ругается черными словами – видимо, от страха за него, Ивана, и это было прекрасно, что у него появился, наконец, настоящий друг. Все было прекрасно, так прекрасно было Ивану, как никогда в жизни, счастье наплывало, обволакивало… Облако – счастье…
Ночью Денису приснилась Людмила. Первый раз за все время.
Он смотрел на нее и ждал: что-то скажет? Но Людмила молчала. Только глядела ласково и улыбалась.
Тогда Денис попросил:
– Не бросай меня… Я прощу тебе всех твоих любовников, только ты не уходи никуда, ладно? Никогда не уходи, слышишь?
Людмила улыбалась. Обещала: «Конечно не уйду, что ты? Что ты, разве можно?» И Денис, успокоенный, вздыхал во сне. Потом спохватывался: «Но ты не уйдешь? Точно? Никогда?» – «Точно, – говорила Людмила. – Никогда-никогда. Спи».
Шестая дверь
Совсем маленькой мне пришла однажды мысль: надо бы завести любимое число. Как я до сих пор жила без любимого числа, непонятно. Обкатав на языке все цифровые наименования первого десятка, я остановилась на слове «шесть». Оно было самым красивым.
«Ше-есть», – пела я про себя пушистое, ласковое слово.
– Сколько тебе ложек сахара? – спрашивала мама, наливая чай, и я, храня верность своему числу, отвечала:
– Шшесть…
Любимая цифра в моем исполнении звучала достойно. Но никаких шести ложек мне не давали.
Я росла домашним ребенком, послушным, неслышным, никому не мешали мои тихие занятия. Вот возникает на шершавом потертом ковре город из кубиков. «Для кого эти домики, – шутит отец, – для тараканов?» Перед сном я должна убрать за собой, и город исчезает в коробке из-под телевизора. Глянцевитым коричневым тараканам теперь негде уснуть. Бездомные всю ночь шебаршатся на кухне.
Мама частенько берет меня с собой на работу, она преподает русский язык, а я сижу за последней партой, рисую тараканов в красивых домиках, изредка сообщая маминому классу о своих успехах. Это нравится большим детям, но не нравится маме, и в следующий раз по дороге к ней мы сворачиваем в солнечный коридор, где белая дверь, а на двери – моя любимая цифра. Дверь открывается в комнату, где встречает нас женщина. Черноволосая, пожилая.
– Здравствуйте, Тамара Ильинична, – говорит мама. – Вот, привела вам…
Комната тоже была солнечной. Стеллажи в несколько рядов, столы для тех, кто мог бы тут читать или делать уроки. Но в первый день моего появления – пятилетней девочки с двумя косичками – не было никого. Только сидел в горшке большой фикус и цвел вопреки законам своей природы.
Это мне уже потом Тамара Ильинична объяснила, что фикусы не цветут. Цветок, которым я заинтересовалась, был, оказывается, бумажный.
Ходила я к ней часто. И с мамой, и одна – когда начала учиться в той школе. Оставалась после уроков. Мы брали книжки, тоненькие, малышовые, в мягких обложках – подклеивали порванные страницы, аккуратно прорисовывали стершиеся от времени буквы заглавия. Книги доверчиво шли к нам в руки. Начиная лечение, мы уговаривали их потерпеть.
В конце лета получали новые учебники, пахнущие свежей бумагой и типографской краской. Ставили им библиотечные штампы – на форзаце и на семнадцатой странице, а также на сто семнадцатой и на двести семнадцатой, если требовалось. Старые учебники, потрепанные и дряхлые, сдавали в макулатуру.
Перед этим от них надо было отдирать картонные обложки.
– Маша, оторви, пожалуйста, – просила Тамара Ильинична, – я не могу, – смотрела виновато. – Рука не поднимается.
Обложка отрывалась с треском. Отдирался присохший клей, лопались старые, но прочные нити.
– Тамара Ильинична, дайте что-нибудь почитать! – просила я.
Она смотрела внимательно, думая, примеряясь, потом в ее руках появлялась книга. Я приходила домой, раскрывала… Перед глазами неслись захватывающие кадры чужой жизни.
Моя собственная жизнь тем временем текла своим чередом. Я готовила уроки – конечно, с книжкой на коленях, награждая себя десятком-другим страниц за каждый решенный пример. Прибиралась в комнате, пылесосила старый ковер – книга ждала на кровати. Ходила гулять, пересказывая единственной подруге Лерке наиболее яркое из прочитанного – увиденного – в книгах. Мама приходила с работы, садилась проверять тетради, а отец кормил меня ужином и спрашивал, как дела в школе.