Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 11)
Соседка обернулась.
– За адельфаном, поди? Ты и мне возьми адельфану-то! Денег, правда, может не хватить у меня, так не знаю…
– Добавлю я тебе денег! – досадливо отмахнулась Вера Сергеевна.
Досада относилась не к просьбе Варварушки, а только к ее напористому голосу, который тут же привлек к ним общее внимание. Вера Сергеевна наклонила голову, заторопилась, деньги перед окошечком кассы просыпала, пришлось собирать; и, взяв наконец лекарства, поспешила выйти на улицу.
Там уже успело стемнеть. Падающий снег казался белым и черным одновременно.
– Вот твой адельфан, держи.
– Ты домой, Сергевна? – спросила Варварушка, заглядывая в глаза.
– Домой, домой – куда же? Мусорку вот только дождусь, у меня ведро у подъезда стоит…
В поселке – два года назад ему присвоили статус города, но к этому никто еще не привык, по-прежнему говорили «поселок» – во дворах уже появились мусорные баки, к которым можно выйти в любое время, и караулить мусоровозку было не нужно. Но в старой части, на улочках с бугристым асфальтом, баки устанавливать оказалось негде. Обещали построить специальные площадки, мэр говорил, что это в планах. А пока по-старому ездила машина с зеленым кузовом, открывавшим доступ в зловонный зев, куда надо было опростать мусорное ведро. Ведро Вера Сергеевна захватила с собой по дороге в аптеку, чтоб не подниматься лишний раз на пятый этаж.
Варварушка путалась под ногами.
– Возьми девять-то рублей, остальные я потом, с пенсии…
– Да не надо мне твоих рублей, убери!
– Да как же!
– Говорю: не надо!
Так они спорили всю дорогу. Вера Сергеевна – все с той же досадой, Варварушка – с наслаждением.
Мусоровозка попалась им навстречу. С низким гудением она выезжала со двора.
– Пропустила! – Вера Сергеевна всплеснула руками.
– Ой, да ничего; вот сейчас мы мусор-то твой…
Варварушка схватила ведро и опрокинула прямо в снежную колею на дороге. Рассыпались картофельные очистки, какие-то бумажки, серые тряпки, рыбьи потроха. Среди всего этого роскошно и неуместно, будто украденная, светилась кожура мандарина.
– Всего делов! – объявила Варварушка. Ох уж эти мне уважительные, ничего сами не могут… – Ладно, некогда мне тут с тобой…
И она растворилась в темноте под густеющим снегом.
Вера Сергеевна поспешила скрыться в подъезд. Встала у батареи, осторожно прикасаясь голыми руками к обжигающему железу, ругала тихонько беспутную соседку:
– Надо ж ей было подвернуться…
Вздохнула, вышла опять. Оглядевшись, наклонилась и начала складывать мусор, уже присыпанный снежком, обратно в ведро. Варежки надевать не стала, чтоб не запачкать. Сначала-то ничего, а потом пальцы аж заломило от холода. Она сжала руки в кулаки, распрямилась. Ну, Варварушка! Помогла… И лицо сразу такое гордое стало! Внутри шевельнулся смех. Вера Сергеевна улыбнулась, а потом и засмеялась, тихо, но от души. Слава богу, вокруг никого. А то бы решили – с ума сошла тетка. Она оглянулась: да, никого не было рядом.
Варварушка в это время семенила к белому дому, бормотала что-то себе под нос и думала, не проснулся ли без нее сын. Снег все густел. Некоторые снежинки на лету ласково касались лица, Варварушка отмахивалась от них, как от мух.
Гость
– Как же… доча… что же… – Мать Людмилы сидела, не отирая слез, и вдруг вскочила, закричала, затеребила лежавшую в гробу: – Люда! Вставай! Вставай, доча, пойдем, пойдем отсюда! Вставай! Вставай, Люда!
Такая вера была в ее голосе – встанет! – что и в Денисе возникло это, напряженное, бешеное: она должна была встать! Показалось, что жена слышит, что дрогнули веки на мертвом лице.
И вот все кончилось.
Канула в небытие ее мать. Растворились в суете, из которой и возникли, посмертные гости. И сам Денис почти исчез – у него не осталось ни дел, ни мыслей, ни желаний.
Места Денису не было нигде. Некуда приткнуться. Даже на работу он не ходил: позвонил начальник, тактично предложил написать заявление на отпуск за свой счет, и Денис написал, потому что ходить на работу казалось невыносимым. Однако пустое время, как он вскоре понял, было еще хуже. Денис подолгу задерживался на каждом этапе дня, кое-как переваливал за полночь, и тут его уже караулил следующий день, в котором он должен был пребывать и чем-то заниматься: есть, спать, ходить в туалет, принимать душ. Он никогда не мог вспомнить, делал ли что-то из этого.
Все изменилось с приходом того… Денис морщился, вспоминая первую с ним встречу.
– Здравствуйте, – сказал позвонивший в дверь человечек, прижимая к боку портфель и кланяясь. – Вы Денис, – он протянул маленькую, очень мохнатую свою лапку, потом отдернул ее, потом опять протянул и спрятал за спину тотчас после рукопожатия.
– Входите. – Денис посторонился.
Человечек зашел в прихожую, огляделся, сделал движение, как будто хотел поставить портфель, но вдруг передумал – поплотнее прижал его к боку и заговорил, проходя вслед за хозяином в комнату:
– Я Иван… Понимаете, какое дело… Я Иван…
Денис молчал. Иван не вызвал даже тени интереса, не вызвал даже легкого любопытства, кто он, зачем и почему. Денис просто пережидал Ивана. Впрочем, хорошо, что Иван появился и теперь заслонит собой какую-то часть бесконечного дня.
– Видите ли, как бы это сказать, – я Иван… – продолжал заплетаться гость, но вдруг собрался, глянул строго и враз закончил: – Личный друг Милы.
Сказав это, гость окончательно обрел твердость духа и продолжал уже спокойно, обстоятельно:
– Мне никогда не нравилась двойная игра, я был против, что Мила ведет ее, но она не хотела расстаться с вами. Это было ее право. Но теперь ее нет, и я не могу продолжать вас обманывать.
– В чем обман? Ведь ее уже нет? – спросил Денис. Он не хотел спорить, и говоривший все еще не затронул его ничем; однако этот визит надо было длить, сколько возможно.
– К-как?.. – опять стушевался пришедший. – Я же продолжаю с ней встречаться… Ну то есть мысленно… С ее образом, так сказать… Помнить ее… И расскажите, где ее могила! – внезапно взвизгнул он, уставившись на Дениса.
Вот тут Денис впервые что-то почувствовал. Что-то вздрогнуло, стронулось – какая-то тень проявления воли, пока не определенная, но бесспорно и явно связанная с гостем.
Снаружи послышался приближающийся вой сирены. Голос, механический из-за громкоговорителя и потому зловещий, предупреждал об ураганном ветре: «…не покидать домов… крайней необходимости…».
Денису случалось думать, какой была бы его реакция, узнай он, что у жены есть любовник. Ревниво приглядываясь к ней, красивой, яркой, почти всегда полной какого-то заразительного счастья, Денис понимал: поклонников там стаи. Значит, и любовник мог появиться. Но не Иван же! Гном в дурацких очках. «Врет, – решил Денис. – Самоутверждается». Он глядел на гостя, глядел и морщился.
Гость сидел на краю кресла. Ступни его в темно-синих носках были неестественно вывернуты.
– Давайте помянем! – вдруг выпалил гость, выхватил из портфеля бутылку коньяка, бахнул с размаху о край стола.
Весь коньяк ухнул на пол – в руке осталось одно косо отломанное горлышко, плотно завинченное пробкой.
Денисом овладел смех. Именно овладел: он не мог остановиться и ржал, ощущая себя странным образом чужим самому себе, который вот так ржет, – чувствовал, что тут что-то не так, неправильно что-то, но остановиться не мог. А Иван вдруг заплакал. Он уронил горлышко, уронил лицо в ладони, скорчился за столом – острые лопатки тряслись, из-под пальцев доносился невыносимо тонкий, жалобный звук. Денису представилось, что, раздетый, его гость наверняка напоминает маленькую печальную обезьянку.
Ночью, лежа в постели, Денис вспоминал жену. Пытался совместить ее с Иваном, который просидел у него весь вечер, плакал и жаловался, а Денис морщился, пил водку и слушал. Хотел понять. В сущности, живешь с женщиной и совсем ее не знаешь. И вот она умирает, а ты все еще ее не знаешь, но скорость узнавания после смерти куда выше – твоя женщина перестала наконец меняться, образ завершен; кажется, еще чуть-чуть – и ты поймешь ее полностью… Денис и хотел понять, и боялся этого как окончательного расставания.
Ураган, вопреки предупреждению, пронесся только через несколько дней. И не над городом – в городе его никто не заметил, – а над лесом, где размещалось кладбище. Сосны покрепче остались стоять как стояли; но много оказалось и таких, что лежали с вывернутыми корнями, смяв оградки и разбив памятники. Тут и там стучали топоры, ревели электропилы, люди в неоновых жилетах таскали ветки и чурки.
Денис допустил тактический промах, позволив Ивану идти вперед. Тот, конечно, засуетился, запутался и вывел наконец совершенно с другой и неудобной стороны, так что пришлось перелезать оградку соседнего захоронения.
Могила Людмилы от урагана не пострадала. Зато там обнаружился человек – он сидел прямо на холмике и пил пиво из банки. Закусывал булкой, оставленной ими вчера.
– Ну-ка, пшел отсюда, – приказал Денис, подходя.
Сидящий поднял на него глаза, встал, отряхнул крошки с коленей и протянул руку:
– Костя.
Из-за спины Дениса тут же выскочил Иван и с готовностью пожал ладонь этого Кости, глядя на него доброжелательно, с любопытством и как бы уже с определенной догадкой насчет того, кто он есть и почему тут находится.
– Иван… очень приятно… то есть не потому, а просто… – бормотал он, и невнятность его речи, чувствовалось, была вызвана не боязнью, как при знакомстве с Денисом, а сосредоточенностью на своих быстрых мыслях.