Наталия Сурьева – Кабинет психолога. «Хроника кабинета психолога» (страница 4)
Первый контракт
Я родилась во второй половине двадцатого века в Советском Союзе, в то время у руля великой державы стоял Леонид Ильич Брежнев. 28 лет прожила в сибирской глубинке, в провинциальном городке Колпашево, расположенном на высоком яру правого берега Оби. Река постепенно меняет русло, высокий яр осыпается, и в 1979 году в реку рухнул сталинский могильник, и местная ребятня, первой обнаружившая останки убитых людей, бегала по улицам города с человеческими черепами, надетыми на палку… За полвека яр осыпался, добравшись до скорбного места, и со временем раскрыл преступления «в законе». На центральной улице города в 30-е годы располагался отдел НКВД. Энкавэдэшники ничем не брезговали: смерть носили в руках и топтали ногами, убить человека для них было работой, далеко не ходили, людей стреляли и закапывали себе под ноги… Это было. Давно.
Я – незапланированный ребёнок. Мои родители просто встречались и нравились друг другу, я получилась, как бывает у неосторожных любовников, случайно. Мама хотела от меня избавиться, но по дороге в больницу передумала и решила оставить «в живых». Бабушка по линии отца не верила, что я дочь её сына, пока не увидела меня, а после все её сомнения исчезли.
Мои родители в молодости были очень красивыми: мама – блондинка с синими глазами и миловидным лицом, папа – кудрявый брюнет. У меня хороший род, это я сейчас понимаю, как психолог. В нашем роду нет психических заболеваний, наследственных болезней, у нас даже никто не курит – ни деды, ни мои родители. По молодости я покуривала, но уже давно оставила эту привычку. Как все русские, мы любим выпить. Мы православные, законопослушные и боголюбивые.
По наследству мне передали трудолюбие. Все мои предки были трудяги, большинство – ветераны труда. Врождённая целеустремлённость сделала меня тем, кто я есть. Но по сравнению с предками я менее трудолюбивая. В то время, когда я родилась, не было психологов, были только психиатры. В школе преподавали марксизм-ленинизм как единственно верный вид общественного строя, и атеизм как непоколебимую истину, что нам и насаждалось школьной программой. Мы обязаны были изучать работу съездов Коммунистической партии, для чего – непонятно, но одна из таких книг у меня была.
В школе были дружины октябрят, пионеров, комсомольцев. Я была октябрёнком и пионеркой, но не успела стать комсомолкой, чему очень рада, как говорится – слава Богу. Тогда страна верила в светлое будущее, жила в социалистическом строе, строила коммунизм. В самой проходимой рекреации моей школы висел портрет Ленина с огромной октябрятской звёздочкой и пионерским галстуком, лозунг гласил: «Пионер – это сын комсомола. Пионер – это внук Ильича».
Ежегодные фотографии всего класса снимали исключительно на этом фоне. Хрущёв разоблачил Сталина, мы изучали культ личности вождя народов и над выражением «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» уже язвили в открытую.
…Наш род со стороны мамы и отца пострадал от репрессий Сталина. Мои деды и бабушки были раскулачены и сосланы в Сибирь, все мои предки насильственным образом стали переселенцами и пережили большое горе.
Мамины родители – белорусы – были раскулачены в 1927-м и сосланы в Сибирь, в небольшую деревню Ивановку Томской области. В деревне была одна улица, на ней располагалось шестьдесят дворов, а за околицей текла речка Татош. Дед работал в колхозе, скирдовал лён, бабушка на мельнице молола хлеб. Дед построил большой дом, двор был полон скотины. Прошло время, и на новой земле они стали такими же зажиточными, как и в Белоруссии.
В 1941 году дед ушёл на войну, в одном из боёв был контужен. В 1943-м вернулся домой совсем глухим. В их семье было много детей, моя мама была одиннадцатой, бабушка родила маму в 48 лет. Первой была Маруся, она умерла маленькой. Остальные дети практически все пережили средний возраст. Бабушка – полный кавалер орденов «Мать-героиня», в том числе и Золотой звезды. Моя мама родилась в Ильин день, наверное, поэтому очень боевая.
Дед умер, когда мама училась в восьмом классе. В день смерти отец просил свою любимую Фенечку остаться с ним, но она ушла в школу. На похоронах деда запрягли коня, чтобы везти гроб с телом на кладбище, но конь не мог сдвинуться с места. Эти события мама вряд ли когда-нибудь забудет.
Сейчас от Ивановки и следа не осталось, на её месте раскинулись поля, засеянные пшеницей, и могила деда стёрта с лица земли. Отец деда, мой прадед, прожил 105 лет, в свои 100 лет косил сено и держал большую пасеку.
В деревне была начальная школа до четвёртого класса, дальше мама училась в райцентре и закончила восемь классов. Тяги к знаниям у неё никогда не было, школа больше нужна была для галочки – чтобы получить специальность. По окончании восьми классов вернулась в свою деревню. Все братья и сестры разъехались по городам и райцентрам, мама осталась в большом доме вдвоём с бабушкой.
Мать устроилась почтальоном – возила почту из райцентра в свою деревню на лошади: газеты, журналы, пенсию, банки с кино. По тем временам путь был неблизким – восемнадцать километров. Бригадир колхоза дал почтальону хорошего коня – Черныша. Мама сама его запрягала, летом – в телегу, зимой – в сани. Черныш мог в пути выбросить почтальона из саней и вернуться домой один. Тогда бабушка строго спрашивала: «Черныш, где почтальон?» Черныш фыркал и отворачивался. Бабушка садилась в сани и ехала за почтальоном. Находила его на берегу или на обочине дороги…
Мама вела себя, как хозяйка почты, односельчане сами приходили к ней домой за корреспонденцией. На зарплату мать обустраивала свою деревенскую жизнь, покупала мебель: комод, шифоньер, диван, патефон, выписывала пластинки и устраивала музыкальные вечера.
…Через два года, как мама вернулась в свою деревню и отработала почтальоном, старший брат пригласил бабушку жить к себе в райцентр. Дом в деревне продали, и в возрасте восемнадцати лет мама переехала жить к старшей сестре в город Колпашево, в котором я появилась на свет. Бабушка умерла, когда мне было десять, сын привез её умирать в наш город, всё к той же старшей сестре. Я не могу сказать, что именно унаследовала от неё, но моя младшая сестра носит её имя и унаследовала многодетность, у неё трое детей.
…В городе мама окончила курсы продавцов и устроилась на работу. С подружкой они купили избушку (землянку) в «шанхае» – так назывался густо заселённый район города. Даже я пару месяцев прожила «под землёй». Во всех городах есть свои символичные «шанхаи». Весной с таянием снега в землянке было воды по колено, приходилось ходить в резиновых сапогах. У меня от сырости тело покрылось чирьями, тогда отец перевез маму в квартиру родителей и продал землянку.
…Бабушку, маму отца, сослали в Сибирь из города Бийска Алтайского края, когда она была подростком. Их семью раскулачили – забрали всё, погрузили, как дрова, на баржу и сплавили вниз по реке. Таким методом по программе Сталина заселяли сибирские земли, всё рассчитано было на силу: выносливые доберутся до места, а хилые – ни к чему. Слабые умирали в дороге, их с камнем на шее выбрасывали за борт «белого теплохода». Доехала только треть переселенцев. Баржа причалила у посёлка, и бабушка покинула «белый теплоход».
Прибывшие ссыльные выкопали землянки и стали строить новую жизнь. Коренные жители посёлка были селькупы, это представители северных народов, обычно их называют остяками. Селькупы были безграмотные: не умели читать и писать, но что касается области знания живой природы – крупные специалисты, которым нет равных. Селькупы – прирождённые рыбаки, охотники, слышали лес и знали реку. Мой дед жил в этом посёлке и был охотником, рыбаком. Ко времени приезда бабушки он уже был вдовцом с двумя дочерьми – его жена-селькупка умерла. Исторически так сложилось, что женщины-селькупки часто умирали молодыми, мужчины рано становились вдовцами. Эту версию мне подтвердила краевед в зале музея истории селькупов.
Тогда дед положил глаз на мою бабушку. Бабушка была ссыльная – подневольная, каждый день работала за трудодни. Оплата была фиксированной: трудодень – галочка в трудовой, что день отработан, значит, в тюрьму не посадят. Работу выдавали и как повинность, и как награду. Все зависело от вида работы. Условия для ссыльных были простые: вступаешь в брак с местным аборигеном – получаешь свободу, но не паспорт. Единственный человек с паспортом в нашем роду во времена Сталина был мой дед-селькуп. У всех ссыльных переселенцев отнимали паспорта. У людей того времени свободы не было ни в каком виде.
Так моя бабушка оказалась замужем за селькупом. Селькупы занесены в списки, как вымирающая нация. Они имеют право получить участок реки, леса, чтобы законно рыбачить и охотиться без ограничений. Свидетельство о рождении деда хранится у нас, оно выдано в 1904 году, внизу документа – печать православной церкви, а вверху надпись – «Народный комиссариат ”Пролетарии всех стран, соединяйтесь„».
Родителей деда звали Фёкла Мартыновна, Викул Евстафиевич (так написано в документе).
Дед с бабушкой прожили всю жизнь вместе. На мой взгляд, они прожили как чужие люди, даже под разными фамилиями, каждый был сам по себе. Родили пятеро детей, мой отец – самый младший. Володенька, старший, умер маленьким. Бабушка всех своих детей ласково называла по имени. Когда началась Великая Отечественная война, дед получил бронь. Всю войну он охотился и рыбачил для фронта. У него был план заготовок, и каждый месяц он добывал несколько тонн рыбы, стрелял медведей, лосей, ставил ловушки на зайца, лису, норку. Мой дед был настоящим «хозяином тайги».