Наталия Сурьева – Кабинет психолога. «Хроника кабинета психолога» (страница 5)

Когда я повзрослела, у меня случайно состоялся разговор с профессиональным охотником из тех мест. Он сказал: «Твой дед был выдающимся охотником! Таких больше нет и не будет». Я никогда не питала тёплых чувств к деду, но в этот момент воспылала гордостью за него. Уверена, что унаследовала от деда нюх охотника и рыбака, я отлавливаю в людях «зверей» и «рыбок».

В 1950 году семья отца в полном составе переехала в город. Отцу было два года. Они поселилась в районе «шанхая», во «вшивых банях». Сейчас этот район стал другим, но там мои родители начинали городскую жизнь. Отец с ранних лет проводил время с дедом на реке. Они уезжали далеко вверх по руслу реки, ловили бревна, которые сплавлялись течением, собирали плот и сплавлялись на нём вниз по реке до города. В это время на плоту горел костёр, они ловили рыбу и варили уху. Став взрослым, отец не понимает, как дед всё это делал, ведь река Обь глубокая, широкая, с сильным течением и непрерывным судоходством, так как дед управлял плотом? Впоследствии плот служил дровами в их доме.

…Сыновья выросли в сильных и видных мужчин. Мой отец и его братья были завидными женихами в городе. Они работали и увлекались рыбалкой и охотой, любовь к реке – их наследие. Разбуди отца в любое время с предложением поехать на реку, он без вопросов соберётся. В доме у нас всегда были лодки, моторы, сети, ружья…

Ближе всех на свете мне была бабушка, мама отца. Её я очень любила. Она показала мне, что такое верность, преданность отношений, терпение и тихая любовь. Она заботилась обо мне без излишеств. Бабушка была очень богата, но её финансовое состояние было какой-то пустотой, точно так же, как и дед в доме. Есть дед и есть, и никакого толку от деда и денег бабушки. У бабушки в спальне стоял сундук под замком, как сейф, в нём складировались пачки денег, отрезы материалов, пуховые шали и одежда «на смерть». Она часто говорила: «Когда умру, похороните меня в этой одежде». Хорошо помню байковую белую сорочку, чулки, платок…

Тогда слово «смерть» для меня стало чем-то ужасным. Я боялась смерти бабушки, при этом по возможности воровала у неё рубль, чтобы купить конфет. Чуть больше ста грамм «Метелицы», ровно десять штук, иногда девять. Конфеты стоили восемь рублей за килограмм. Мне было стыдно – не за воровство, деньги были фантиками, стыдно, что ела конфеты одна. Я бы с удовольствием поделилась, но не знала, как объяснить, где их взяла… Не хотела врать. На рубль можно было купить много других конфет, но мне нравилась именно «Метелица».

…Мои родители были самой обыкновенной супружеской парой. За всё время существования нашей семьи мы жили на двух квартирах, не считая избушки в «шанхае». Первая квартира была маленькой, в центре города, через дорогу практически в трёхстах метрах от бабушки, я часто бегала между нашими домами. Как-то тёплым летним вечером мама отправила меня к бабушке за бигудями. Мне было четыре года. Я была одета в лёгкое платьице и сандалики. Ко мне подошёл мужик, взял меня на руки и понёс в сторону городского парка. Не помню, как он выглядел, но хорошо помню, как плакала, уткнувшись в его левое плечо. Это увидела знакомая моей бабушки и сразу поняла, что происходит. Стала преследовать его и настойчиво требовать, чтобы он меня отпустил. Говорила: «Это Любина внучка!»

Маньяк понял, что не вариант, хоть и не сразу, но отпустил. Старушка увела меня к бабушке и рассказала о произошедшем. После мой отец начал на него охоту – приводил домой многих на опознание. Однажды вечером он привёл Его. Я сразу узнала, меня обуял дикий страх, и я спряталась в нише серванта. Не знаю, что папа с ним сделал, но точно знаю, что ангел-хранитель в виде старушки уберёг меня от насилия и ранней смерти. Во все времена маленькие дети находятся в зоне риска извращенцев-маньяков.

…Моё детство можно назвать счастливым до восьми лет. Мама с папой жили хорошо: мама работала продавцом в продуктовом магазине, отец – водителем в огромном геофизическом тресте. Он часто забирал меня из детского сада, мы шли домой, топили печку и готовили ужин. Потом встречали маму с работы. Отец нёс полные сумки вкусной еды, но меня интересовали только сладости. Как-то зимой мы встретили маму, папа нёс на плече большой арбуз, около дома поскользнулся и упал. Арбуз раскололся на части, я хотела плакать, но родители засмеялись. Кто-то, уже не помню, кто именно, сходил домой и принёс большую миску, мы собрали крупные части арбуза, пришли домой, сели на пол и ели арбуз ложкой.

Частенько втроём ходили в кино, там мне покупали сладости. А зимой мы всей семьёй лепили пельмени, для меня была отдельная порция галушек: я не любила мясо и ела только тесто.

Вообще, я всегда была сладкоежкой, меня невозможно было заставить проглотить что-то существенное, единственное, что ела с удовольствием – это «посылка от зайчика», и неважно, что в ней было. Когда отец уезжал в командировку, мама всегда собирала ему еду с собой, что там было, я не видела, но когда он возвращался, давал мне яичко или колбасу как посылку «от зайчика». Всё это я уминала с большим аппетитом, было очень вкусно.

Бабушка всегда жаловалась на мою вредность – я была очень вредная и таковой осталась по сей день. Она возила меня в сад на санках, я ещё плохо ходила, но мне нужно было идти пешком, уже тогда у меня была своя позиция. Мои дорожные приключения бабушка вспоминала всегда.

За сараями у бабушки был питомник, во времена Сталина там выращивали овощи: помидоры, огурцы, но со сменой верхов корневая система полей тоже менялась. Хрущёв засадил поля кукурузой в промышленных масштабах, но в Сибири кукуруза никогда не была чем-то привлекательным, не помню, чтобы мы в детстве питались ею, для нас она была силосом. Мы играли в прятки на кукурузных плантациях до тех пор, пока мальчик лет 5-6, мой ровесник, не попал под уборочный комбайн. В тот год на поле собирали части его тела. Он жил через два дома от нас. Бабушка запретила ходить на похороны, я не пошла и до сих пор, если есть возможность не ходить, не посещаю такие мероприятия. После той трагедии все поля выкосили и построили на этом месте огромный жилой микрорайон «Геолог», в памяти горожан он так и остался «питомником».

…Я росла, ходила в детский сад, родители работали. Отцу дали квартиру рядом с его работой. Это был крайний дом в конце улицы в частном секторе. Дальше была воинская часть – стройбат, а через дорогу напротив – космическая часть. Две части находились за забором друг друга. В стройбате служили в основном узбеки, таджики, киргизы… Они строили дома для офицеров – воинский городок, утром строем уходили на стройку, вечером возвращались. С тех времён к узбекам, таджикам, киргизам у меня сформировалось отношение, как к братьям нашим меньшим. Они во все времена строили наши города.

В нашем доме не было удобств, только холодная вода в кране. Отец заготавливал дрова, мы топили печку. На печке жарили картофельные печёнки – это было наше барбекю. Летом сажали огород, зимой – чистили снег. У нас был кинопроектор, и мы смотрели кино на большом экране стены, «как в кинотеатре». Многие жители нашей улицы приходили к нам. Если это была весёлая комедия, то наш дом наполнялся громким смехом.

Когда мне было лет 5-6, у меня откуда-то появился взрослый велосипед. Наверное, его кто-то отдал мне или просто выкинул. Велосипед был страшный и больше меня в два раза, я ездила на нём под рамой. Ранней весной, вероятно, был выходной день, родители копались в огороде, а я каталась по улице в большой компании детей-соседей. На велосипеде слетела цепь, я прикатила его к отцу: «Папа, отремонтируй мне цепь, я тороплюсь», – отец подошёл, взял велосипед и разбил его об угол дома, велосипед сложился пополам. Мама сказала ему, что он дурак, я заплакала и убежала домой, а велосипед навсегда вернулся на помойку. На следующий день у меня появился красный новенький велосипед-подросток, я была очень счастлива. Он мне прослужил лет пять.

Однажды мама по моей просьбе купила мне сандалии, такие были у многих девчонок на нашей улице. К нам в гости пришла бабушка, увидела эти сандалики и, придя в ужас, заявила: «Немедленно сними эти посмертные тапочки, в таких только нищих хоронят, чтобы больше никогда не видела их на тебе!» Я действительно их больше не надевала, не знаю их дальнейшую судьбу, мы не жили богато, но носить что попало – был не наш вариант.

Моя подруга родилась и выросла в Москве, её папа был архитектором, мама работала на телевидении. В её жизни было время, когда она не ходила в школу две недели, потому что у неё не было сапожек. Представить себе не могу ситуацию, чтобы я сидела дома, потому что мне нечего было надеть. Я не любила детский сад, но вынуждена была регулярно его посещать. На выпускном вечере всем девочкам в группе подарили по кукле Золушка. Эта кукла стала большой любовью моего детства, до сих пор вспоминаю её. Я была с ней до четвёртого класса, берегла её. Потом одноклассница обманом забрала её у меня: сказала моему отцу, что я обещала ей подарить куклу. Меня в это время не было дома, и отец отдал мою Золушку ей. Я очень скучала по кукле, отец откупался от меня и давал кучу денег. Я покупала десяток кукол, но ни одна не заменила мне Её, а забрать куклу обратно мне было стыдно. Это сейчас я могу сказать «верни!», а тогда не хотела обижать подружку. У каждого человека есть вещи, которые невозможно заменить ничем: душой прикипаешь, переживаешь душевную радость, а без неё – печаль, тоску. Я грустила по своей кукле, что-то было в ней дорогое и важное для меня.