Наталия Московских – Еретик. Книга 2 (страница 64)
– Pater sancte, suscipe servum tuum in tua justitia, et mitte gratiam tuam et spiritum sanctum tuum super eum.[8]
Сняв Евангелие с головы юноши, прикрывшего глаза, Ансель коротко поцеловал его в лоб, как предписывал ритуал.
Гийом поднял голову и открыл глаза, в которых сверкнул интерес. Широкая улыбка, казалось, должна была вот-вот привычно расплыться на его лице, несмотря на обстановку.
– Прости меня, Гийом, – прошептал Ансель, и его голос, опустившийся до мучительного шепота, задрожал.
Гийом не успел задать ему вопроса, как не успел он и заметить серебристый всполох, мелькнувший в свете свечей и скользнувший к его груди. Ансель обнял своего ученика, резко прижав к себе, будто таким образом мог смягчить боль, которую причинял ему. Боль, которая делала его самого навеки проклятым в глазах Господа.
Гийом судорожно дернулся в объятиях Анселя. Он попытался что-то сказать, но из горла его вместо слов вырвался мучительный булькающий звук. Он закашлялся кровью, окрашивая ею шею своего учителя.
Ансель лишь теперь осмелился отстраниться, продолжая держать ученика за одно плечо, и посмотреть ему в глаза. Он
Гийом смотрел на него растерянными, округленными от непонимания глазами. В них уже застыл призрак страшной боли, которую он, казалось, еще не мог осознать до конца. Через миг он опустил глаза на свою грудь, словно пытался понять, почему ему так… непривычно. Из груди торчала рукоять ножа, все еще сжимаемая рукой учителя. Этот нож он для чего-то брал с собой, когда собирался в Руан. Теперь он знал, для чего. Казалось, это его деяние было начертано на Небесах.
– Прости меня, мой друг, – качая головой, прошептал Ансель. – Но это единственное, что я мог сделать. Инквизиция будет существовать вечно, но ты не достанешься ей уже никогда. Твоя душа свободна.
Ансель почувствовал, что дрожит, слезы сдавили ему горло.
– А… Анс… – попытался произнести Гийом, но вновь подавился собственной кровью. Рука, которой он сжимал плечо Анселя, потянулась к ножу, но хватка ее ослабла, и рука безвольной плетью упала по шву. Лицо исказила гримаса агонии.
Не в силах больше смотреть на это, Ансель, мучительно сморщившись, резко провернул нож в его груди, и звук этого поворота был, воистину, самым страшным, что он услышал в своей жизни. Горячая кровь умирающего ученика заструилась ему на руки, проливая на его душу вечное проклятие. С губ Гийома сорвался отрывистый короткий стон, тут же смолкший, однако Ансель знал: этот звук навсегда запечатлеется в его сердце. Он будет терзать его всю жизнь.
– Я спасу твою душу – даже ценой своей собственной, – содрогаясь от душивших горло рыданий, прошептал Ансель, опуская вмиг обмякшее тело ученика на пол. Глаза Гийома остекленели и застыли, сохранив изображение боли, предательства и удивления. – Прощай, мой друг…
Резким движением он вырвал нож из раны. Ярко-алая кровь брызнула на каменный пол молельни.
Позволив себе потратить еще несколько мгновений на то, чтобы закрыть глаза юноши рукой, Ансель распрямился и не сумел удержать слезы, заструившиеся по его щекам, когда он убегал.
Не выдержавшие натиска ворота распахнулись, впуская во двор городскую стражу под предводительством судьи инквизиции.
Кантильен Лоран шествовал через владения графа де’Кантелё решительно и воинственно.
– Никому не позволяйте уйти! – приказал он своим подчиненным. Сам же он стремительными шагами направившись ко входу в здание. Помощь в том, чтобы сориентироваться здесь, ему не требовалась. Она понадобится ему уже внутри особняка, чтобы найти секретное помещение, которое – он теперь понял это – было одним из перестроенных по указу Гийома де’Кантелё. Однако это был не склад с оружием и не комната с припасами. Это должна была быть молельная комната для мерзких, богопротивных ритуалов, которые проводил Ансель де Кутт.
«Прямо у меня под носом», – не уставал злиться на себя Лоран. – «Как я мог проглядеть это? Как мог так упорно не замечать? Воистину, Господь наказывает меня за грехи – собственные и моей семьи».
Войдя в особняк, Лоран преградил путь перепуганному слуге. Тот замер в ужасе, упал на колени и перекрестился.
– Помилуйте и простите, Ваше Преосвященство! Клянусь, я ничего не делал, чтобы прогневать вас и Господа!
– Где молельная комната? – строго прорычал Лоран, не обращая внимания на причитания слуги. – Где твой хозяин?
– Я… не знаю… клянусь, Ваше Преосвященство, я не знаю, где граф…
– Покажи мне молельную комнату.
– Молельную… Ваше Преосвященство, я не имею понятия…
Лоран закатил глаза.
– Есть помещения, в которые граф не велел заходить некоторым слугам?
Казалось, несчастный крепко задумался.
– Д-да… граф Гийом допускал туда не всех, только некоторых…
– Ты знаешь,
– Да, Ваше Преосвященство. Молю вас…
– Веди к этим помещениям. А после назовешь мне имена всех, кто был к ней допущен, включая членов семьи графа, и поможешь их разыскать и собрать.
Слуга энергично закивал.
– Веди, – холодно приказал Лоран и устремился за слугой вглубь коридоров особняка.
Ансель выскользнул через ход для прислуги. Убегая прочь из Кантелё, он судорожно сжимал руки на лямке небольшой дорожной сумки с книгой, пытаясь унять ноющую боль в груди. Эта боль была почти физически ощутимой – словно он нанес смертельную рану не Гийому, а себе самому.
Притворить свое решение в жизнь оказалось слишком непросто. Тот отрывистый стон, что звучал в ушах Анселя до сих пор, на миг почти заставил его усомниться в том, что он
Его отрезвил крик у ворот:
– Откройте! Святая инквизиция!
Эти слова повергли его почти в животный ужас и заставили собраться с силами. Все повторилось, как тогда, в Каркассоне. Снова этот возглас среди ночи, после которого последуют суровые допросы, наказания и казни. Но хотя бы Гийом избежит этой участи и уже не увидит, каким жестоким может быть земной ад.
«Это было единственное решение», – продолжал повторять про себя Ансель. – «Оно запросило непростую цену, но я не должен сожалеть о том, что сделал. Мне уже никогда не стать на путь истинной веры, я проклят навеки, но Гийом получил освобождение от тягот этого мира и теперь сможет обрести вечное блаженство и единство с Богом. Теперь я понимаю, Боже. Мне никогда не было уготовано стать великим учителем добрых христиан – я должен был сгореть там, в Каркассоне, но Люси отвела от меня эту участь, чтобы я сумел спасти терзаемую сомнениями душу своего дорогого друга». – Ансель вздохнул. – «Теперь я должен найти того, кому смог бы передать свои знания, чтобы уже он, а не я нес людям веру и знания о том, чего я более никогда не достигну».
Собравшись с мыслями и отогнав норовящие затопить его чувства, он под прикрытием предутренних сумерек выскользнул из здания и успел миновать территорию особняка до того, как его заметили рыскающие повсюду стражники.
Оставив основную опасность позади, Ансель позволил себе на миг остановиться. Он не знал, как будет пробираться дальше и куда пойдет. На примете было несколько мест, но идти до них по дороге было нельзя. Оставался лес, в котором был риск заплутать.
Ансель поднял глаза к небу и взмолился Господу, который, как он думал, мог навеки покинуть его. И все же ему было больше не у кого просить помощи.
«Боже, укажи мне путь. Если Ты еще готов помогать мне после всего, что я сделал».
Он не знал, внял Всевышний его молитвам, но проскочить дорогу незамеченным и не попасть под взор рыщущих повсюду стражников, получилось – пока все их внимание было приковано к особняку.
Аккуратно сделав несколько шагов, Ансель прислушался, не слишком ли хрустят под ногами ветки. И вдруг он услышал резкий вздох, и что-то небольшое прошмыгнуло между деревьями. Ансель моментально потянулся к оружию, однако сразу же разглядел копну светлых волос, видневшуюся из-за дерева. Их обладательница сначала высунула из своего укрытия лицо, а затем вышла сама, поглядывая на Анселя с опаской, как маленький настороженный дикий зверь, готовый в любой момент скрыться в чаще.
Сердце Анселя снова полоснула боль.
– Элиза… – проговорил он, вмиг растерявшись.
– Ансель? Вы?..
Элиза округлила глаза – казалось, она лишь теперь узнала его. Она сделала к нему несколько решительных шагов и тут же спросила:
– Где Гийом?
Ансель потерял дар речи. Этот простой вопрос, с такой мольбой и страхом заданный Элизой, словно сломал какую-то незримую стену, которой он пытался отгородиться от своих чувств. Осознание того, что произошло, будто только сейчас обрушилось на него с полной силой.
– Ну что же вы молчите? – срывающимся голосом спросила Элиза. – Там… там инквизиция! Он… они… – Губы Элизы задрожали, и она посмотрела на Анселя широко распахнутыми глазами, в которых заблестели слезы.
Ансель молчал, пораженный. Он не мог отвести взгляда от этой девушки. В глазах Элизы он увидел страх и нежность к тому, о ком она спрашивала. Неподдельную, сильную. Такую же, какую видел в глазах Люси Байль по отношению к нему самому двадцать восемь лет назад.
«