Наталия Крас – Дед Мороз из подземелья (страница 1)
Наталия Крас
Дед Мороз из подземелья
ГЛАВА 1. Чудовище и Ангел
Настоящее зимнее очарование в виде белого пушистого покрывала, совсем лёгкого морозца – ровно такого, чтобы только немного скрипел снежок под ногой, полное безветрие и бесконечно синее небо с красивыми молочными облаками, выдающими редкие игривые снежинки, – всё это радовало глаз и душу с утра. Но теперь уже был поздний вечер, и ушедший день безвозвратно сожрал всю красоту и безмятежность, разочаровав неожиданным потеплением и оттепелью.
Её замшевая обувь на низкой подошве тонула в серой хляби, оставшейся на дорогах большого города после утренних красот. Бесконечно длинные ноги, рельефно очерченные идеальными мышцами, точёная хрупкость, копна роскошных каштановых волос, стоит только их распустить по плечам и спине, и гордая посадка головы на стройной шее балерины – всё это сполна досталось её сестре, которая порхала сейчас атласом пуантов над полом театральной сцены и радовала толпу соотечественников и иностранных зрителей. А перед нами шлёпало по лужам одного из тёмных переулков усталое, хоть и стройное, существо в заляпанных джинсах, старательно пыхтящее над тщетностью выбора чистой дороги перед собой. Выбирать участки посуше ей приходилось, перегнувшись над большим удлинённым предметом, по очертаниям напоминающим гитару в мягком чехле. Она обнимала её двумя руками перед собой, как бывает, если предметом очень дорожат. Из кармана белой куртки раздался телефонный вызов.
– Ну что, Копейкина, где жизнь прожигаешь? – язвительно, но вместе с тем весело раздалось из смартфона, стоило добыть его из кармана.
– Сама ты… Копейкина, – прошипела обладательница белой куртки, продолжая прижимать гитару одной рукой к себе и одновременно тряся ногой, чтобы смахнуть с замшевого сапога слякоть, в которую только что угодила. Она окончательно остановилась возле какой-то грязной лужи.
– Я уже Алябьева! – гордо сообщил весёлый голос. – Ты не забыла мою шикарную свадьбу, Копейкина? – и, не дожидаясь ответа, новоиспечённая Алябьева надуто продолжила: – У меня третий акт закончился, а ты так и не пришла!
– Трагедия, – односложно подытожила Копейкина, окончательно отчаявшись убрать грязь с ноги, и вздохнула, злобно уставившись в темноту сырого переулка.
– Ты так и не ответила! – требовательно звенел голос из телефона. – Где ты там была, пока я тут с бывшим оттанцевала весь спектакль перед своим Алябьевым?! Ты бы видела, как он меня подбрасывал в поддержках! – раздался счастливый смех из телефона. – Как никогда! Даже ошибся один раз перед заходом на фуэте… Такой весь встревоженный и… – последовал театральный вздох и затем снова прозрачный смех. – Что ты молчишь?!
– Трагедия, – отозвалась Копейкина, глядя на свои замшевые угги.
– Что ты всё со своей трагедией?! – возмутилась балерина.
– Ну правда же, твоему Шушарову отплясывать теперь вместе с тобой перед Алябьевым – полная трагедия. Новую постановку я уже на генеральной видела – всё очень красиво! А остальное мне и видеть не надо, я и так всё знаю.
– Тоже мне, сестра! – продолжала отчитывать Алябьева. – Что ты там знаешь?
– Знаю, что ты сохнешь по своему Шушарову до сих пор, а он – по тебе! Но для полного счастья тебе потребовалось, чтобы ещё и Алябьев на это всё смотрел и ревновал, – внесла ясность Копейкина.
– Но лучше ведь быть женой постановщика, чем танцовщика… хоть и первого, – безжалостно рассуждала балерина. – А Шушаров и так от меня никуда не денется. С кем ещё меня Алябьев поставит в пару, как не с ним? Пусть хоть обревнуется! А мне надо же было женить Алябьева на себе, пока он освободился от бывшей! – она понизила голос: – Ой, что-то я тут разоралась… У нас тут, знаешь, есть кому Алябьеву всё передать и…
– Трагедия, – вздохнула Копейкина.
– Что ты всё?.. – нетерпеливо вскрикнула балерина.
– А что, не трагедия?.. Ради красивой фамилии ты готова на горло себе наступить, лишь бы стать Алябьевой, а не Шушаровой.
Балерина хмыкнула:
– Ну сама послушай: Полина Шушарова, и это после Копейкиной – было бы на что менять! – с отвращением произнесла она, а потом полным достоинства голосом добавила: – Или Полина Алябьева! А?! Где лучше звучит?
– Лучше там, где тебя любят, Поль, – вздохнула Копейкина.
– Глупости! Меня все любят! – отчеканила звенящим голосом Полина в прошлом Копейкина. – А на горло я себе не наступала! – она явно пыталась что-то доказать сестре. – Это я на Шушарова во втором акте пуантом наступила. Ты бы видела! Он так смотрел снизу!.. Ахахаха… как когда-то… Это такие воспоминания! Его умоляющий взгляд снизу, и я сверху…
– Не продолжай, – скривилась Копейкина.
– Ладно, – смирилась Полина, – но всё-таки, где ты была? Ради чего ты пропустила мою премьеру с Шушаровым? Мы были неподражаемы!.. А Алябьев так смотрел из зала!.. А у тебя было лучшее место рядом с ним, между прочим!.. Ты бы сама услышала, как вздыхает мой Алябьев…
– Да, это трагедия, конечно, – съязвила Копейкина, – не услышать вздохи Алябьева.
– Хм!.. Дай угадаю… Сидела любовалась на своего капитана Майорова допоздна? Когда уже ему дадут майора? Ха-ха… Пока ещё у него неплохие перспективы! Выходи за него, Геля! Будешь – Майорова. Всех своих лейтенантов – забудь! Им до тебя ещё расти и расти, чтобы жениться.
– Полина, замолчи!..
– Да, ладно, Копейкина!.. Не надоела тебе эта дурацкая фамилия? Папаша Копейкин давно сбежал и забыл, как нам это наследство оставил. А мама, кстати, даже не стала свою менять. Лучше бы и нас не записывала мелочёвкой какой-то… Так когда свадьба?
– Ты обалдела? – выпучила глаза в темноту Геля Копейкина. – Какая свадьба?!
– С майором Майоровым! – покатилась со смеху Полина. – Раньше даже не думай его баловать! Пусть сначала звание получит!
– Полина!..
– А что?..
– Ну то!.. Он почти женат вообще-то… на старшем лейтенанте Похлёбкиной…
– Ахахаха… на Похлёбкиной… – зашлась Полина. – Ей, конечно, тоже хочется фамилию исправить.
– И вообще, он мне не нравится! С чего ты взяла?! – раскраснелась Копейкина.
– Ой, да ладно! Знаем мы!.. – снисходительно фыркнула сестра.
– Что вы там знаете?! – возмущённо воскликнула Геля и, забыв обнимать гитару, отставила её от себя, придерживая за гриф. Гитара слегка загудела от лёгкого тычка в асфальт, и Копейкина, опомнившись, снова прижала её к себе. – Слушай ты, Алябьева с Шушаровой! Хватит там маму настраивать! Она мне и так все уши прожужжала с этим Майоровым! Не хочу я с ним!.. И вообще, у него живот!.. Почти… Вот!.. А сегодня я не его ждала!.. Но его, конечно, но только, чтобы он ушёл! А мне из вещдоков надо было электрогитару на пару дней стащить, пока её в другой статус не перевели. У нас тут один из подозреваемых вдруг свидетелем стал… Гитару должны вывести из списка вещдоков и вернуть законному владельцу. А я ещё не попробовала, как электрическая звучит!.. Не знаю – покупать или нет, дорого же! Я же не могу бренчать в отделении…
– Ахахаха… Так это я тебя застукала? Домой вещдоки таскаешь? Преступница! Ахахаха… Но ты не дома… я слышу какие-то звуки!.. Ты на улице? – требовательно взывала Полина.
Геля немного повернула голову, осматриваясь:
– Вообще-то… я в какой-то грязной подворотне… И лучше бы поскорее убраться отсюда, просто не хотела чужую гитару по улицам домой тащить, решила обойти переулками… – она опасливо обернулась. Позади действительно раздавались тихие зловещие звуки, как будто тяжёлый металл скрежетал или тёрся о другой металл. Но видно было только поблёскивающую всплесками дальних фонарей лужу. Скорее даже слякотное болотце, образовавшееся из недавнего снега.
– Ладно, – миролюбиво отозвалась Полина из телефона, – продолжай созерцать свою подворотню, но завтра, чтобы была у нас! Новый год – ты не забыла? У нас будет шикарно! И Шушаров придёт, он мне уже преподнёс ёлочное украшение в виде пуантов, посмотрим, что завтра подарит. Ещё там из наших кое-кто будет… Ну и послушаешь, как Алябьев вздыхает! А можешь прямо сегодня к нам… – продолжала щебетать сестра, частично заглушая тревожный скрежет.
– Да, трагедия… – на автомате проговорила Копейкина, всё тщательнее всматриваясь в серую слякоть.
– Не трагедия! А найдём и тебе кого-нибудь кроме Майорова! Должен же быть выбор! Какого-нибудь красавца из театралов… с длинными ногами и волосами… Шушаров тебе подошёл бы, но я его не отдам, мне самой пока нужен!.. Геля, ты где? Ты хочешь красавца с длинными волосами? – беззаботно вопрошала балерина.
– Мне стриженные парни нравятся, – оторопело произнесла Геля, беспомощно озираясь посреди тёмного переулка.
– Ахахаха… Я же говорю, у тебя к Майорову слабость… – смеялась сестра, – всё-всё! Я тебе уже пожелала к Новому году длинноволосого! Не отвертишься!.. Брось свою слабость!.. Ахахаха…
– На меня правда, что-то слабость накинулась… какая-то… – странно прошептала Копейкина.
– Геля, что ты там делаешь?.. – встревожилась наконец жена Алябьева. – Что с тобой?!
Вместо ответа на этот вопрос раздался душераздирающий вопль Копейкиной, и она впилась за неимением другого спасения в гриф чужой электрогитары сквозь тканевый чехол. Из лужи показались горящие глаза и уставились они прямо на неё, а над ними расплескались и частично слепились скученным грязным безобразием волосы, которые тоже, как и глаза, как бы светились странным желтоватым светом. Одновременно с этим часть мути вместе с комьями слякотного снега из лужи куда-то слилась, и стало очевидным, что голова, увенчанная слипшимися космами, торчит из люка, тускло подсвечиваясь оттуда же.