Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 8)

– Паша, ну что ты такое говоришь?! – после короткого замешательства ответила Елена. – Мы едем к нашим родным, к дедушке Ване и бабушке Глаше. Им сейчас очень трудно. Понимаешь, им нужна помощь!

Подошли Мишка Матвеев и его мать со Славиком на руках.

– Слышал? – спросил приятеля Пашка.

– Еще бы! Погоним теперь фрицев. – Мишка на мгновение замешкался. – Вот что, Пашка. Нам придется здесь попрощаться. Дальше не поедем. Мама сказала, пойдем в эвакопункт – узнаем, куда нас распределят.

Пашка сбросил с плеч вещмешок, достал тетрадку и, написав простым карандашом свой адрес в Юровке, протянул листок другу.

– Ну, бывай! – Мишка засунул листочек с адресом в карман.

– Удачи вам! Смотри адрес не потеряй! И пиши почаще!

– Напишу сразу, как устроимся, – пообещал Мишка.

Вышел из вагона и Дед. Он вынул из кармана ватника зажигалку, которую обнаружил при обыске у Витька.

– Держи на память. – Он протянул ее Пашке. – Пригодится. Вещь отличная. Бензин, правда, почти весь вышел, но это беда поправимая. Прости, что, не разобравшись, чуть из вагона тебя с матерью не ссадил. Вот бы делов наделал! – Он помолчал. – И молодец, что девоньке той свои варежки отдал, по-мужски поступил. А ее рукавички возьми! – Дед протянул Пашке Любины варежки. – Вдруг доведется с ней еще встретиться, отдашь. – Он пожал Пашке руку. – Не поминай меня лихом. – Напоследок махнул рукой и направился к зданию вокзала.

А Елисеевы остались стоять на платформе.

Там же, в Свердловске, произошел один случай, который Елена и Пашка запомнили навсегда.

Может быть, мальчишка тот поскользнулся на железнодорожной платформе, может, кто-то его случайно толкнул – все шли с баулами и чемоданами, – но только парень этот, лет десяти, упал на пути и сильно ударился. Ужас был в том, что к станции на всех парах приближался воинский эшелон, который, видимо, следовал через Свердловск без остановок. Народ ахнул. Люди в оцепенении смотрели то на парнишку, который никак не мог подняться на ноги, то на приближающийся состав.

Машинист эшелона ничего не мог сделать: остановить шедший на большой скорости, тяжело груженный танками и пушками состав было невозможно.

И тут на рельсы спрыгнул молоденький – лет двадцати – солдат. Рядовой. Спрыгнул, когда до поезда оставалось не больше двухсот метров, схватил мальчонку и буквально забросил на платформу, где его подхватили пассажиры и стали приводить в чувство.

Сам же солдат выбраться не успел. По тому месту, где он только что стоял, уже шли, грохоча, вагоны с военной техникой.

Все напряженно ждали.

А поезд шел невыносимо долго. Все шел и шел, и, казалось, не было ему конца.

Но вот прогрохотал последний вагон. Люди, толкаясь, бросились к краю платформы, стараясь разглядеть: что же там, внизу?

Солдат лежал ничком между рельсами, вжавшись в дорожную щебенку, и не шевелился. Крови видно не было. Два офицера – майор и лейтенант – спрыгнули на железнодорожное полотно, перевернули солдата на спину. Глаза рядового были закрыты. Он не двигался. Майор расстегнул его шинель и приник к груди, пытаясь понять, бьется ли сердце.

– Живой!

Юношу приподняли; поддерживая, помогли сесть; стали растирать его лицо снегом, бить по щекам. Он медленно открыл глаза и удивленно огляделся.

Елена и Пашка не отрываясь смотрели на этого парня, который вот так, не раздумывая, бросился спасать незнакомого ему мальчишку.

– Ты молодец! А я вот не смог, – признался лейтенант, помогавший рядовому прийти в себя. – Смотрю на этого мальчонку, понимаю: нужно спрыгнуть, иначе ему хана, – и не могу. Представляешь? Это ж верная смерть. Как же ты решился?

– Сдуру! – улыбнулся солдат.

– И всего лишь царапинами отделался! Ну ты везучий, парень. Не иначе – в рубашке родился! – засмеялся майор, хлопая рядового по плечу.

– Вообще-то я счастливый, – улыбнулся тот. – Тонул – спасли, с лошади упал – и то хоть бы что, только синяк на лоб посадил.

– Как же ты успел между рельсами лечь?

– Не помню. Ей-богу, не помню. – Солдат надел на голову шапку-ушанку, которую протянул ему майор, и как-то растерянно, по-детски улыбнулся.

Этого солдата Пашка вспоминал долгие годы. И много раз рисовал его лицо в веснушках, съехавшую набок шапку с красной звездой и наивную, мальчишескую улыбку.

Елисеев, как и тот лейтенант, признавался себе, что не смог бы пересилить страх и спрыгнуть на пути. Не хватило бы духу.

От Свердловска до Далматова в мирное время Елисеевы доезжали на пассажирском поезде за несколько часов. Расстояние между городами – около ста семидесяти километров. По российским меркам – пустяк, когда поезда ходят по расписанию. Но в декабре 1941 года они ждали состав почти сутки. Все это время им пришлось жить в здании вокзала. Там яблоку негде было упасть от эвакуированных. Мать и сын ночевали прямо на полу, расстелив одеяло. Приходилось днем и ночью быть начеку, прислушиваясь к объявлениям из охрипшего громкоговорителя. Пашка спал, положив голову на чемодан и крепко обхватив его руками: за время их краткого пребывания в Свердловске на вокзале обворовали нескольких пассажиров.

Там же Пашка написал письмо Фарфоровой Девочке. Адрес, правда, у него получился почти как у чеховского Ваньки Жукова – «на деревню дедушке»: «Сарапул. Больница. Любе». Фамилию девочки он не знал. Мальчишка особо не надеялся, что письмо дойдет. Но… Всякое бывает. Сарапул – все же не Москва, и больниц там, как ему казалось, не так уж много.

Вес чемодана Елисеевых за время пути значительно поубавился: что-то из вещей удалось обменять на продукты во время остановок, что-то – продать. На вырученные деньги покупали еду.

Одеяло, которое захватили из дома, служило им всю дорогу верой и правдой. Без теплых вещей замерзли бы. Пашка не раз вспоминал добром Надю: не спрыгни она на платформу Казанского вокзала – им пришлось бы туго.

Но и после того, как удалось сесть в один из вагонов-теплушек поезда, следовавшего до Челябинска через Далматово, их мытарства не закончились. Последние часы, проведенные в товарном вагоне, показались им вечностью. К тому же в этой теплушке, все стены которой были покрыты инеем, не оказалось нар – и пришлось сидеть на полу, на тюке с одеждой, укрывшись одеялом. О холоде и говорить нечего! Согреться было невозможно, изо рта валил густой пар.

Елене и Пашке, когда их дорога из Москвы в Зауралье закончилась, еще долго казалось, что под ногами все ходит ходуном. Так, наверное, матросам, сошедшим на берег после долгого плавания, кажется, что земля «раскачивается» под ногами, и поэтому ходят они вразвалочку.

Только через полтора дня после прибытия в Свердловск Елисеевы оказались в Далматове, в двадцати шести километрах от которого находилось село Юровка. Здесь было еще холоднее, чем в Свердловске.

Раньше доехать до Юровки можно было на попутной полуторке[5]. Иногда, получив телеграмму, их встречал Иван Иванович, Пашкин дед. Он приезжал в Далматово на лошади с телегой. Но то было до войны…

А сейчас Пашка остался с вещами на вокзале – там все же было относительно тепло, – а Елена пошла узнать, как им добраться до конечного пункта их нелегкой дороги.

Никакого транспорта рядом со станцией не было. Только один старик на привокзальной площади возился с хомутом, похлопывая по шее свою лошаденку.

Елена бросилась к вознице:

– До Юровки довезете?

– До Юровки? Не-е, мне в другую сторону.

– Я вас очень прошу… Я заплачу́!

Проходившая мимо женщина остановилась, глядя в их сторону.

Старик сдвинул набок шапку-ушанку, почесал затылок:

– Сколько дашь?

– Десять рублей.

– Ха! Насмешила! Это мне из-за вас такой крюк всего за десять рублей?

– А сколько? – растерялась Елена.

– Двадцать пять! И помчимся с ветерком.

Елена стояла в нерешительности. У нее оставалось всего пятьдесят рублей. С пустыми руками приезжать к родителям мужа не хотелось. К тому же она чувствовала, что старик, пользуясь ситуацией, бессовестно заламывает цену.

Женщина, слышавшая их разговор, решила вмешаться:

– Слушай его больше! Гли-ко! Двадцать пять рублей, эвон куда загнул! Ты еще тыщу скажи, бессовестный! «Такой крюк.» – передразнила она старика. – Люди, видать, издалека приехали, а ты! Стыда у тебя нет, куркуль несчастный! – И повернулась к Елене: – Из Уксянки он. Тамо-ка живет. Ему как раз по пути с вами! Мимо Юровки по-любому ехать.

Женщина говорила очень быстро, не по-московски, вставляла в свою речь характерные для местного говора словечки. Елена, приезжая в Зауралье, всякий раз с удивлением вслушивалась в речь местных жителей. За год-два в Москве она успевала отвыкнуть от нее.

– Эх! Обломала ты мне всю малину! Пошто не в свое дело встряла?

Мужик сел боком в розвальни[6], причмокнул, крикнул: «Но, милая!», хлопнул по крупу лошади вожжами, и та резво взяла с места.

– Что же мне теперь делать?.. – Елена совсем расстроилась. – Пешком нам по такому морозу, да еще с поклажей, до Юровки не дойти.

– Ой, да каво ты![7] Повезло тебе, девонька: иди-ка ты на ту стороны дороги. Тамо-ка подводы стоят. В Юровку едут.

– Неужели прямо в Юровку? – воодушевилась Елена.

– Беги попросись, пока не уехали-то. Небось не откажут, найдут для вас местечко-то.

Елена побежала, спотыкаясь о шпалы. Сани-розвальни и правда стояли по другую сторону железной дороги. Воспитательницы, в основном совсем молоденькие девушки, усаживали в сани закутанных детей. Кто-то из них был обут в валенки, кто-то – во что попало. Среди детдомовцев были и совсем маленькие ребятишки – лет двух-трех – и дети постарше – лет двенадцати – четырнадцати.