Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 7)

– Попался, гад!

Очнулся от дремы и Дед, сидевший на полене перед печкой и клевавший носом.

Матвеев железной хваткой держал за шиворот Витька, а тот, выпустив из рук банку тушенки, безуспешно пытался вырваться. Мишка поднял эту банку.

– На, подавись, сволочь! – Он совал банку визжащему и скулящему Витьку, а тот отпихивал ее от себя. – Жри, тебе говорят!

Дед схватил Мишку за руку:

– Полегче, парень! Чего размахался и орешь как резаный?

– Да вот, спер тушенку, гад, вон из той сумки! – Он кивнул в сторону. – А я его подкараулил.

– Подловили мы хорька. Оказался завларька! – в свойственном ему стиле прокомментировал ситуацию старик.

Кто-то из пассажиров не удержался – хохотнул: уж больно метко прищучил Витька.

Дед посмотрел на ворюгу:

– Как есть хорек! И зубы такие же мелкие и острые! И смотрит на мир как тот разбойник!

– Да ты чего, Дед? Это он сам, Мишка, мне тушенку подсунул! Жри, говорит, пока никто не видит! – начал приходить в себя Витёк.

Мишка опешил от такой наглости и выпустил из рук воротник воришки. Тот отряхнулся, пошел к своей бабке, уткнулся в ее душегрейку и тоненько заскулил по-собачьи.

– Чего вы к ребенку пристали?! – заголосила бабка. – Сиротку обижаете! Будете приставать к нему, я милицию позову!

– Ой, так это ж наша тушенка! – воскликнула молодая женщина, которая ехала с девочкой лет шести. Она лихорадочно перебирала вещи в своей сумке.

Дед отдал ей банку.

Мишка почти сразу понял, кто подставил Пашку с куском мыла, и стал выслеживать вора. Тот вышел на промысел ранним утром, убедившись, что все спят. Видимо, понадеялся, негодяй, что кражу снова можно будет свалить на Елисеева, которого к этому времени уже ссадят с поезда.

Мишка решил, что уж на этот раз он не даст Витьку выйти сухим из воды.

– А ну, вытряхивай свой мешок! – подскочил он к Витьку.

– Пошел отсюда! Ишь чего надумал! – закричала на Матвеева бабка.

Однако Мишкино предложение понравилось Деду. Он выхватил мешок из-за спины бабки и вывалил его содержимое на нары.

Сначала оттуда выпали два спичечных коробка, потом – самодельная солдатская зажигалка, сделанная из гильзы патрона крупнокалиберного пулемета, затем – черепаховый гребень, еще какая-то мелочь. И напоследок – варежки! Синие, с белыми снежинками. Любины!

Бабка осеклась, увидев все эти вещи.

– Ах ты гад! Какая же ты сволочь! – Пашка, для которого украденные Любины рукавички стали последней каплей, бросился на Витька и повалил его на пол.

Тот не ожидал такого поворота: он считал Пашку размазней и хлюпиком. Мальчишки катались по полу теплушки, дубася друг друга. Наконец Пашка, с разбитым носом и ссадиной на щеке, сел на Витька верхом и ударил его по лицу. Тот перестал сопротивляться.

– Люба из-за тебя могла бы пальцы отморозить! – кричал ему в лицо Пашка.

– Паша, не марай руки об эту дрянь! – Елена оттащила сына от хнычущего Витька.

– Так, граждане, это чья зажигалка? – Дед поднял ее вверх, чтобы все видели.

Никто зажигалку своей не признал.

– Ясно! Значит, у кого-то из солдатиков подрезал. Так вот на какой он промысел на станциях таскался. Вот какой у него был «понос»!

Дед щелкнул зажигалкой – огонек сразу вспыхнул.

– Ишь ты! Смотри-ка, работает! – Поднял над головой гребень: – А это чье имущество? Гребешок ваш? – Он показал его бабке Витька.

Та мельком взглянула на вещицу, пожала плечами:

– Да вроде бы наш…

– Это мой гребешок! – отозвалась женщина лет сорока. – Муж на день рождения подарил перед самой войной. Я уже и похоронку на него получила. – Она всхлипнула. – Память о муже… Переживала, думала, что на платформе обронила. А вон, оказывается, где он.

– Понятно! Значит, делаем полную конфиксацию!

– Конфискацию, – поправила Деда Елена.

– Что совой об пень, что пнем об сову, – невозмутимо продолжал тот. – Всё, что нажито нечестным путем, отбираем!

Показав обитателям теплушки остальные вещи, явно Витьку не принадлежащие, и установив, что они тоже ворованные, Дед бросил под ноги мальчишке его изрядно похудевший вещмешок и подвел итоги происшедшего:

– И чтоб духу вашего сегодня же здесь не было! Ясно? И в другой вагон поезда даже не пробуйте сунуться. По вагонному телеграфу о вас сообщим.

– Ох! Люди добрые! – заголосила бабка Витька. – Пропадем мы. – Она отвесила внуку подзатыльник. Тот схватился за ушибленное место. – Сама его, паразита, накажу, чтоб впредь неповадно было. Выпорю так, что месяц на животе спать будет. Только не выгоняйте!

Она заглядывала в глаза своих спутников, но ни у кого не нашла сочувствия.

А Витёк забился в угол и злобно поглядывал на пассажиров.

– Знаешь, Паша, – остановив у сына кровь и промыв ссадины на его лице, сказала Елена, – только дикари выясняют отношения с помощью кулаков.

Пашка сидел молча.

– Воспитанные люди должны уметь отстаивать свою правоту, не прибегая к насилию. А драться и орать во всю глотку – на это ума много не надо.

Сын продолжал молчать.

– Поэтому я очень надеюсь, что ты распустил руки в первый и в последний раз. Ты понял меня?

– Понял! – ответил Пашка. – Мало я надавал этому гаду. Надо было ему все зубы пересчитать.

Часа через два поезд остановился на каком-то полустанке. Дед распахнул дверь и сделал приглашающий жест: освобождайте помещение! Проходя мимо Пашки, Витёк сквозь зубы плюнул ему под ноги. А Мишка, выскочив на платформу, смотрел вслед Витьку и его бабушке до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Эшелон продолжал свой путь на восток.

Через семь недель – бесконечно долгих, голодных и холодных – Елена Константиновна с сыном доехали из Москвы до Свердловска. Тут было уже около двадцати градусов мороза. Прибыли они утром 12 декабря. Отсюда уже и до Далматова – рукой подать. Только сначала нужно было дождаться поезда, в котором нашлось бы для них место: поезда шли переполненные.

Елисеевы со своими вещами покинули вагон. Пашка нес чемодан и вещмешок; Елена – остальное небогатое их имущество, увязанное в узел. Однако прошли они по платформе метров пятьдесят – не больше – и остановились: у рупора радиоприемника столпилось много народа. Как раз начали передавать ежедневную сводку Совинформбюро. Голос Юрия Левитана звучал торжественно, радостно – совсем не так, как в те дни, когда он объявлял об отступлении наших войск и оставленных городах:

«Внимание! Говорит Москва! В последний час!

Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы.

С шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув против Западного фронта тринадцать танковых, тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.

Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву».

Люди слушали сводку с огромным вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.

«Шестого декабря войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.

После перехода в наступление, с шестого по десятое декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов.

Теперь уже несомненно, что хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском…»

Когда диктор произнес последнюю фразу, все, кто стоял у громкоговорителя, бросились обнимать друг друга. Кричали «ура». Какого-то военного подбрасывали вверх, кто-то не мог сдержать слезы.

Это была такая радость, такая победа! Первая огромная победа с начала войны.

После того как эмоции улеглись, Пашка задал маме неудобный вопрос:

– Мам, а зачем тогда мы сюда приехали? Надька-то, выходит, хитрее и умнее нас оказалась. Сидит себе сейчас в Москве и в ус не дует. Немцев-то тю-тю – погнали!