Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 6)
И тут Пашка заметил, что на левом валенке Любы нет галоши. А без галоши валенок быстро промокнет: в их вагоне пол вечно мокрый – от растаявшего снега, от разлитой воды. Так и заболеть недолго!
Пашка вскочил, осмотрелся. Нет галоши! Открыл дверь – и в это время поезд тронулся. После секундного размышления мальчишка выпрыгнул из вагона. Никто даже понять ничего не успел, все только ахнули.
Галошу Елисеев увидел почти сразу: она лежала в снегу на насыпи. Наверняка соскочила с валенка, когда Люба залезала в теплушку. Пашка, подобрав галошу, побежал вдоль поезда, который набирал ход. Елена протянула сыну руку, помогла вскочить в вагон.
– Павел, ты что творишь, а? Какая муха тебя укусила?!
Тот молча выбил снег из галоши и протянул ее Любе. Девочка удивленно посмотрела на Пашку, потом – на свои валенки:
– Ой, Паша! А я и не заметила. – Она надела галошу и улыбнулась: – Спасибо!
Он отвел глаза в сторону и тоже улыбнулся:
– Не за что, – и отошел от нее.
«Ну что же ты? Она ведь тебе улыбнулась. Заговори с ней!» – уговаривал сам себя Елисеев, но вместо этого достал альбом и карандаш.
И тут Люба сама подошла к нему:
– А что ты рисуешь? Можно посмотреть?
Пашка протянул ей альбом. Он очень волновался, ожидая ее реакции на свои рисунки. Люба с интересом стала их рассматривать.
– Я тогда не решилась выглянуть в окно, – сказала она, остановившись на наброске с изображением искореженных рельсов и сгоревших вагонов. – Но примерно так себе всё и представляла.
Девочка перевернула страницу.
– Дед у тебя хорошо получился. И печка.
Пашка улыбнулся:
– Вообще-то людей я пока рисовать не умею.
– Ой, а это моя чашка? И моя рука?
– Хотел и лицо нарисовать, но…
– А у тебя здесь вода прямо прозрачная! Паш, как ты смог воду нарисовать? Ее же не видно! – Люба подняла на него глаза: – Какой ты все-таки молодец. – Она еще раз пролистала альбом. – А эти рисунки обязательно сохрани!
– Хочешь, я тебе подарю?
– Хочу! Вот этот. Можно?
Пашка аккуратно вырвал листок, где была изображена рука Фарфоровой Девочки с чашкой, которой она зачерпывает воду.
Весь вечер Паша с Любой разговаривали.
Она рассказывала о своих родителях. Те были хирургами, с самого начала войны отца и маму мобилизовали. Поведала о том, как провожала родителей на фронт, как они вдвоем с бабушкой остались в Москве и в конце концов решили поехать на Урал, к маминой сестре.
Мальчишке тоже было что рассказать: об отце, о сестре, которая отстала от поезда. Люба внимательно слушала, сопереживала ему. И Пашке стало удивительно легко, светло и радостно на душе.
А ночью Любиной бабушке стало плохо. Она начала задыхаться. Лекарства, которые были с собой, не помогали. О случившемся пришлось сообщить машинисту поезда.
Рано утром на станцию Сарапул за ней приехали сани, запряженные приземистой лошадкой. Дед, Пашка и Мишка вынесли больную из вагона на носилках. Люба искала свои синие варежки. Не нашла:
– Потеряла, наверно…
Времени на сборы было слишком мало, пришлось выходить из вагона без варежек. Пашка тут же, не раздумывая, протянул Любе свои:
– Держи! На память! Еще теплые!
– А как же ты?
– Если что, руки в карманы суну!
Люба попрощалась со всеми. Мальчишки помогли ей снести вещи. Фарфоровая Девочка села в сани рядом с бабушкой, взяла ее за руку. Возница тронул поводья, и лошадь медленно, словно нехотя, повезла их куда-то вдаль, мимо здания вокзала. Мальчишки стояли на платформе и махали им вслед. Потом, опустив головы, направились к вагону.
Конечно, Пашке уже не раз приходилось расставаться с пассажирами: кто-то покидал теплушку, потому что уже приехал; кто-то пересаживался на другой поезд. На одной из станций сошла Марфа – женщина с маленьким ребенком. Он простудился в дороге и сильно, надрывно кашлял. Но расставание с этими людьми не оставило в душе Пашки особого следа. А вот без Любы в их вагоне стало как-то темнее. Он с горечью думал о том, что забыл оставить девочке свой адрес. Только когда телега скрылась из виду, опомнился: «Вот болван!» Но машинист уже дал гудок, ставший таким привычным за эти дни, и состав тронулся.
В вагоне в это время случилось происшествие, которое всколыхнуло всех пассажиров. Баба Дуня, перебрав несколько раз свое нехитрое имущество, запричитала:
– Мыло украли! – Она оглядывала соседей и, чем дальше, тем больше, заходилась в крике: – Что ж вы делаете, ироды? Последнее забираете! Да штоб вам!.. – Бабка собиралась на ближайшей остановке обменять кусок хозяйственного мыла на хлеб.
– Постой, не кричи! – оборвал ее причитания Дед. – Подумай! Может, сама куда засунула? Чего на людей грешить? Передеремся еще. А нам еще ехать и ехать.
– Щас! Разбежался! – Она обвела всех ненавидящим взглядом. – У меня, окромя этого узла, ничего нет. Куда бы я могла мыло засунуть? Я намедни стала спичечные коробки́ пересчитывать. В войну мыло и спички – первое дело. Считаю-считаю. Было десять. Точно помню. Осталось восемь. Думаю: выронила где. А оно воно что. Хорёк у нас завелся.
– Интересно девки пляшут… – произнес Дед нараспев, оглядывая пассажиров теплушки.
Баба Дуня задумалась на минуту и решительно заявила:
– Обыск надо сделать!
– Вы что, сдурели? – отозвалась на предложение старухи Мишкина мать. – Кто нам дал право обыски друг у друга проводить?
– А что, я должна этим куском мыла украденного умыться и двумя коробкам и спичек утереться? – Баба Дуня стояла посреди вагона – руки в боки.
А Пашка смотрел на нее и думал: хорошо бы нарисовать старуху в этой позе, с искаженным от гнева лицом.
– Вот что, граждане соседи, – предложил свой вариант решения проблемы Дед. – Обыск сделаем сегодня вечером, если никто не признается. А у кого найдем – вон из вагона!
Наступил вечер. Никто из пассажиров пропавшее мыло бабе Дуне не вернул. И Дед предложил каждому добровольно предъявить свой багаж. Кто-то пытался возражать, но – что поделаешь! – пришлось смириться: воришку необходимо было найти. Вывернули наизнанку свои нехитрые пожитки сам Дед, Матвеевы, другие пассажиры… Наконец дошла очередь до Елисеевых. Пашка спокойно взялся за вещмешок.
Когда мыло со стуком упало на доски, мальчишка сначала глазам своим не поверил. Стоял, смотрел на неожиданную находку, переводя взгляд со старухи на мать. Та была удивлена не меньше его.
Увидев пропажу, баба Дуня остервенела. Она схватила Пашку за шиворот и завизжала:
– Выкинуть его из вагона, ворюгу! Ишь чего удумал, паршивец! Старуху обокрасть!
Елена сначала онемела. Но довольно скоро обрела дар речи, оттолкнула бабу Дуню от сына и встала между ними:
– А зачем ему нужно было ваше мыло в свой мешок класть, если он знал, что сегодня вечером искать будут, и вываливать его перед всеми? Спрятал бы где-нибудь!
– Ты мне зубы не заговаривай! – Старуха пошла на Пашкину мать грудью. – Ишь, ученая, щенка своего защищает!
Елена, однако, была не робкого десятка. Долгие годы работы учителем и общение с великовозрастной шпаной, которой в школе всегда хватало, не прошли даром. И бабкину попытку отпихнуть ее плечом от Павла пресекла очень решительно:
– Вы мне не тыкайте, не толкайтесь и не хамите! Не мог мой сын ничего украсть! Подбросил ему кто-то это мыло.
Надеясь на сочувствие, она обвела глазами пассажиров. Но те не смотрели на нее.
– Вот что… – Дед вмешался в разговор женщин, который грозил перерасти в грандиозный скандал. – Мы тут не следователи и не прокуроры. Решили: у кого мыло найдем – высадим на ближайшей остановке. Так что собирайте свои манатки.
«Вроде бы люди интеллигентные, а ворюги», – донеслась до Елены реплика одной из пассажирок, произнесенная вполголоса, но услышанная всеми.
И хотя в теплушке было тесно, Елисеевы почувствовали, как вокруг них образовалась пустота, с ними никто не разговаривал. Ждали стоянки поезда, чтобы высадить их.
Пашка плакал в сознательном возрасте только один раз, когда умерла канарейка, жившая у них дома. Он очень любил ее. Птичка клевала зерна прямо у него с руки. Дверцу клетки не закрывали, и она летала где хотела, садилась на шкаф, на подоконники. Когда мальчишка приходил из школы домой, устраивалась у него на плече.
В этот день Пашка заплакал второй раз. Он лежал ничком на нарах, и плечи его ходили ходуном. Плакал беззвучно, кусая до крови губы.
Елена понимала, насколько плохо сыну, сидела рядом и гладила его по голове:
– Паша, я знаю, что ты ничего не брал, но нам придется пересесть в другой поезд. – А про себя подумала: «Когда еще будет этот поезд до Свердловска и сумеем ли мы в него сесть?»
Елисеевы не видели, как реагирует на Пашкины слезы Витёк. А тот наслаждался, глядя, как мучается Пашка, давясь мелким неслышным смехом. Но реакцию Витька заметил Мишка.
Утром следующего дня пассажиры теплушки проснулись от крика Мишки: