Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 5)

Поезд тем временем набирал ход…

Пашка сидел на полу на клочке сена и чувствовал себя таким несчастным, таким одиноким. Общаться с мамой ему совсем не хотелось. Мысли теснились в голове сплошь безрадостные, как низкие облака в пасмурный день: «Вот как теперь смотреть в глаза Фарфоровой Девочке?! А Мишка – тот вообще больше дружить со мной не станет. С трусами не дружат. Их презирают».

Отношения со сверстниками у Пашки и без того в последнее время не складывались. Он нес на своих плечах тяжкое бремя сына учительницы. Елена Константиновна преподавала в школе немецкий язык. Пашка учился там же. Какая уж тут дружба с одноклассниками! Только Пашка подходил к ребятам, как они сразу же замолкали, особенно если обсуждали какую-либо новость, или эпизод, случившийся на уроке, или какую-то проделку: а вдруг матери расскажет? Если в начальной школе мальчишка гордился тем, что его мама – учительница, то теперь – чем дальше, тем больше – тяготился этим.

Вот и сейчас он вроде бы только-только подружился с Мишкой – и нате вам, пожалуйста! – тот в его сторону уже смотреть не хочет. И Фарфоровая Девочка его, Пашку, словно не замечает. А ведь они еще даже не знают про маму-учительницу…

И тут к Пашке подсел Витёк.

– Что, не хотят с тобой разговаривать? – спросил он.

– А тебе-то какое дело?

– Так. – бегло взглянув на Елисеева, продолжил мальчишка. – Я просто подумал: плохо, когда не дружат.

– Плохо!

– А знаешь, почему?

– Ну?

– А потому, – Витёк как-то мерзко хохотнул, – что ты маменькин сынок – две сардельки вместо ног!

– Ну ты и гад! – Пашка замахнулся было на паршивца, но, взглянув на Мишку и Любу (Слышали ли они их разговор? Кажется, нет!), решил не затевать драку.

Витёк между тем, ощерив мелкие зубы и посматривая на Елисеева через плечо, – видимо, боясь, что тот бросится на него со спины, – удалился в угол вагона, где сидел со своей бабушкой.

Пашке и так было тошно, а после этого разговора – хоть из вагона выпрыгивай!

А Елена, заметив состояние сына, подойти и заговорить с ним не решалась. Что тут скажешь? Она чувствовала себя виноватой. Но кто же мог предположить, что за дровами вместо Паши вызовется идти эта хрупкая девочка?

Елена понимала, что их долгий путь на Урал, конечно, не будет таким ровным и гладким, каким бывал до войны. Тогда время остановок и прибытия поездов к пункту назначения было расписано по минутам. Сейчас трудности и неожиданности подстерегали их на каждом километре. От всего не убережешься, всё не предусмотришь. Из поезда и ей, и Паше хочешь не хочешь – выходить придется. С этим надо смириться. Добывать дрова, воду и пищу необходимо. Но никто не отменял и главную задачу – довезти сына живым и здоровым.

Надя… Надя осталась в Москве. И хотя их родной город давно перестал быть безопасным, все-таки она там дома, в своей квартире (Елена гнала от себя мысль о том, что немцы могут войти в Москву). И совсем другое дело – отстать от поезда невесть где.

Елисеева, как и другие пассажиры, на каждой станции с тревогой прислушивалась к новостям о положении дел на фронте. Известия приходили неутешительные. Немцы рвались к столице. Голос диктора Юрия Левитана, который читал сводки Совинформбюро, знал каждый. Слова из рупора звучали безрадостные: «отступили», «оставили», «отошли».

С 18 по 27 октября немцы взяли Малоярославец, Можайск, Наро-Фоминск, Волоколамск…

Елена вспомнила о детях, которых ссадили с поезда в самом начале пути, и ей стало жутко: найдет ли их мать?!

Подошла очередь Деда топить печку. Он привычно – сразу видно, что не впервые, – отделил от березового полена бересту, положил сверху несколько щепочек и поджег. Когда они разгорелись, сунул в буржуйку пару поленьев. Огонь весело затрещал. К теплу тут же потянулись люди, протягивая к печурке озябшие руки.

– Видали, как топить надо! И дров немного положил, и тепло сразу пошло. Тут всё дело в сноровке.

– Правду говорят: сам себя не похвалишь – никто не похвалит! – подала голос баба Дуня. – А ты что, старый, на Урал-то решил податься? Немцев, что ли, испугался?

– А что их бояться, колбасников? – охотно поддержал разговор Дед, сидя около буржуйки. – Я с ними уже воевал.

– Это когда ж ты успел? – хохотнула баба Дуня.

– Как – когда? – удивился Дед. – В империалистическую! Насмотрелся на них, налюбовался. Бывало, сидишь в окопе, слушаешь, как они в своей яме по-ихнему, по-собачьи, разговаривают: «Гав-гав! Гав-гав!» Умора! Что с них взять? Фрицы они и есть фрицы.

Пассажиры засмеялись.

– А где ж твоя старуха? – не унималась баба Дуня. – Где ты ее оставил? Небось, к молодой решил податься?

Дед посерьезнел. Открыл дверцу печки, пошуровал там палкой.

– За хлебом я пошел, – глухо, серьезным, несвойственным ему тоном заговорил старик, глядя на пламя. – Карточки отоварить. А в наш дом в Мытищах бомба как раз и попала. Только воронка здоровенная вместо дома осталась.

Баба Дуня ойкнула, закрыв рот рукой.

– Теперь вот к родне в Свердловск еду. Одному и жить, и помирать тошно, – поставил точку в этой истории Дед.

А Пашка, чтобы отвлечься от невеселых мыслей о своем одиночестве, делал наброски в альбоме: нарисовал чашку Фарфоровой Девочки; Деда, сидящего на корточках перед буржуйкой… Он пытался рисовать и других пассажиров их вагона, но люди у него пока получались плохо. А вот Дед вышел очень даже похожим: то ли удачно падал на него свет из печки, то ли еще почему. Мишка однажды заглянул в его альбом и цокнул языком: «А что! Похоже!» И Дед, которому в вагоне теплушки было дело до всего, одобрил Пашкины работы: «Красиво срисовано!»

К тому же это занятие помогало Елисееву хотя бы на время забыть о голоде, который терзал его, как и всех других пассажиров теплушки. Еды всегда не хватало.

…В вагоне постепенно налаживалась путева́я жизнь.

Много забот и хлопот требовал каждый день путешествия на восток России.

Воду для технических нужд получали из растаявшего снега. Во время остановок его черпали там, где он был почище. Черпали ведрами, тазами, бидонами – всем, что было под рукой, что захватили с собой в дорогу. Порожняя тара всегда стояла около двери, поскольку времени на раскачку обычно не было. Поезд часто останавливался, но через несколько минут, дав короткий гудок, снова трогался. Иногда стояли часами. Предугадать, сколько времени продлится стоянка, было невозможно.

Питьевую воду набирали из колонок на станциях. Там же можно было получить горячую еду. Выдавали ее строго по талонам. В каждом вагоне три-четыре пассажира собирали у всех талоны на питание, брали кастрюли-бидоны и бежали к зданию вокзала. Добытую еду делили на всех.

Пашка с Мишкой здо́рово сдружились, они часто бегали за водой, едой и дровами вместе.

Выходил из поезда и Витёк, но всегда в одиночку. Ни воды, ни дров он в вагон не приносил. На все вопросы, где его носит, мальчишка отшучивался:

– А может, у меня понос? Кормят здесь не поймешь чем!

– Ну уж извини! – отреагировал как-то на его заявление Дед. – У нас ведь тут не вагон-ресторан.

Елена немного успокоилась и постепенно смирилась с тем, что сын убегает с Мишкой.

За две недели из их вагона, к счастью, от поезда не отстал никто. Только однажды, когда состав тронулся, а до их теплушки бежать было еще далеко, Миша с Пашкой заскочили в ближайший к ним вагон. И хотя Елена видела, что ребятам помогли сесть в поезд, она до следующей станции места себе не находила. В тот день она поняла: по-другому не получится. И еще поверила: если мальчики не успеют заскочить в свой вагон, им обязательно помогут забраться на ходу в другой – не оставят, не бросят. Ведь и они не раз в подобных случаях помогали пассажирам из других вагонов.

А к Любе Пашка так и не решался подойти. Ему было очень стыдно за те дрова, которые не он, а она принесла с Мишкой. Только издалека Пашка посматривал на Фарфоровую Девочку. Заметил, с какой любовью она ухаживала за своей больной бабушкой, как возилась с малышами. Однажды засмотрелся на то, как Люба расчесывала свои густые русые волосы и заплетала их в косу. Вот только ни разу не видел, как она улыбается.

Через две недели пути, когда поезд прибыл в Казань, случилось радостное событие: впервые после отъезда из Москвы появилась возможность помыться – рядом со станцией была баня!

По цепочке, от вагона к вагону, передали информацию: «Стоянка поезда шесть часов!» На самом деле состав простоял все восемь.

За время, пока мылись, успели «прожарить» – продезинфицировать – верхнюю одежду. Тут же, в бане, женщины стирали белье. Чтобы дети, отмытые от дорожной пыли и грязи, не мешали взрослым, Елена и Пашка отвели их в вагон: Дед, который дежурил у буржуйки в этот день, по такому случаю жарко натопил печку: «Пусть народ погреется-посушится после баньки. Ради такого дела дров не жалко!» Тем более что за долгую стоянку в Казани удалось запастись дровишками. Да и продуктами.

Елена усадила детей на нары и стала рассказывать им веселые истории про похождения Колобка и других сказочных героев. Люба тоже села рядом послушать. Она раскраснелась после бани. Ее волосы были распущены. Паша невольно залюбовался ею. Очень красивая девочка! Очень! И мальчишка загадал: если Люба улыбнется, он обязательно заговорит с ней.

Эх! Нет! Дети смеются, хохочут, а она… Ну прямо Царевна Несмеяна!