Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 10)
– И вот еще письмо. На твое имя. – Свекровь протянула конверт с московским штемпелем.
– От Нади?
– Не похоже. Другой почерк.
Елена распечатала конверт, стала читать:
Елена отложила письмо, задумалась. Потом сунула его обратно в конверт. «Вот как складывается жизнь… – размышляла она. – Как все переплетено». – И села писать мужу на фронт.
Пашка этим же вечером тоже написал письмо отцу.
– Всё, Глаша! Закончилась наша с тобой спокойная жизнь. Хотя какой там был спокой. – Дед Иван махнул рукой.
– Это ты про что, Ваня?
– Как про что? Про детдомовцев.
– Лена, вы ведь с ними ехали вместе. Что скажешь?
– Детский коллектив – это всегда проблемы. А если дети без родителей, то масса проблем. Но когда в сани садились, я заметила, как старшие помогали воспитательницам. Всё делали быстро и организованно. И директор у них – женщина толковая и опытная, мы с ней в одних санях ехали. Так что, думаю, все не так уж страшно.
– Всяко люди бают, а голод не тетка! – проронил загадочную фразу Иван Иванович. – Поживем – увидим. Повидал я на своем веку детдомовцев – на ходу подметки режут. Один на атасе стоит, чтобы не застукали, – трое тащат, что плохо лежит. Тоже всё делают быстро и организованно.
Помолчали. Каждый думал о своем.
– От кого письмо-то второе? – вдруг спохватилась бабушка Глаша.
– От Нади весточка. Пишут, всё у нее нормально. – Елена старалась быть предельно краткой.
– Ну и слава богу! – Глафира Сергеевна перекрестилась на красный угол избы, где раньше у них висела божница[8]. Она быстро, чтобы муж не заметил, вытерла глаза уголком платка.
– Ладно, хватит сырость разводить! – Дед Иван с молодости терпеть не мог женских слез. – Я, как знал, баньку сегодня истопил. Суббота все же! Собери, Глаша, нам с Пашкой, что надеть после бани. А потом вы с Леной попаритесь. Заодно и одежду вашу, в которой ехали, «прожарим».
После бани сели ужинать. Глафира Сергеевна наварила картошки в мундире, поставила на стол тарелку с солеными груздями и волнушками, ароматными и хрустящими. И таким вкусным все это показалось Пашке!
Деревенская картошка с конопляным маслом и солью не шла ни в какое сравнение с той, подгнившей, почерневшей, недоваренной, которую они ели в дороге.
– Ясное дело, со своего огорода картошечка! Одна к одной! – похвастался дед.
Он уже вскипятил самовар. Заварили чай из смородиновых листьев.
– Как же у вас тут хорошо! Прямо душой отдыхаю! – расчувствовалась Елена. – Всю дорогу на нервах. Ни одной минуты спокойной.
Пашка молча налегал на ужин. Дед Иван и баба Глаша не могли нарадоваться на внука.
– Очень вкусно! Спасибо! – Мальчишка вытер губы тыльной стороной ладони.
– Утром яичко выпьешь. Тепленькое, из-под курочки, – пообещала баба Глаша.
– Так тихо у вас тут… Отвыкли мы от тишины, – вдруг сказала Елена. – Будто и нет войны.
Дед с бабкой переглянулись. Глафира Сергеевна вздохнула, но не стала возражать невестке.
– Поели? Пора и на боковую! Поздно уже. Глаше рано утром в телятник, да и керосина в лампе на донышке, ишь чадит! – Дед прикрутил фитилек. – Того и гляди погаснет.
И у меня дел по горло. Вся конюшня, считай, на мне. Был помощник, да его на фронт отправили. Так что теперь за лошадками приглядывать и убирать в стойлах – всё я. Еще и быка приписали. Бонапартом зовут. И мерин есть. Кутузовым кличут.
А Пашка блаженно засыпа́л в своей постели в горнице.
Елисеевы жили в доме-пятистенке[9]. В нем было две комнаты: горница и жилая изба с большой русской печью.
Запахи и звуки в доме, знакомые Паше с раннего детства, убаюкивали его. Убаюкивало всё: и чистая простыня, и мягкая, уютная подушка, и пучки сушеной мяты, зверобоя и шалфея, висевшие в комнате под потолком. К тому же дед Иван от души попарил и отхлестал его в баньке березовым веником. Он был великий мастер этого дела.
«Как же здесь хорошо!» – это было последнее, о чем подумал Пашка, засыпая.
Ему приснилась их теплушка.
Он сидит на нарах вместе с Любой и Мишкой. Потрескивают дрова в буржуйке. Мишкина мама что-то напевает маленькому сыну, спящему у нее на руках. Рядом с Пашкой сидит Надя и рассматривает его рисунки, переворачивая страницы альбома.
«Ты, оказывается, хорошо рисуешь! Вот не знала!» – говорит Надя.
«А как ты здесь оказалась? Ты же осталась в Москве!» – удивляется и одновременно радуется ее появлению Пашка.
Надя прикладывает палец к губам, кивает куда-то позади себя и шепчет: «Только маме не говори, что я здесь! Она спит. Проснется – вот обрадуется…»
На следующий день в гости к Пашке пришел его друг Кольша Первушин.
– Здоро́во, Пашка! – Кольша крепко, по-мужски, стиснул руку друга. – Ребята наши привет тебе передают. Они на горке катаются.
– Спасибо! А я думал, что вы сейчас все в школе.
– Так сегодня воскресенье! Какие уроки? – удивился Кольша. – Тятька-то твой как, воюет?
– Добровольцем ушел. Броня[10] у него была, а он отказался.
– И правильно! Молодец! И мой воюет. Еще в июле пошел фашистов бить. Три письма уже прислал.
Кольша почесал затылок, взъерошил свою и без того буйную шевелюру и, почему-то придвинувшись к Пашке поближе, понизил голос почти до шепота:
– Слушай, Паш, ты с детдомовскими вместе в поезде ехал. Что за ребята? Наши бают: бандиты.
– Не было у нас в поезде никаких детдомовцев!
– Вы же вместе с ними в обозе приехали.
– Не помню я!
– Память, что ли, отшибло? – удивился Кольша.
– Как на вокзале в Далматове сидел – помню. А дальше все – темнота. Спал я.
Кольша полез в карман.
– Посмотри, что я принес!
Он протянул другу зоску[11]. Пашка схватил ее и поднес к носу – понюхать:
– Ух ты!
Пашка уловил знакомый с раннего детства запах овечьей шерсти.
– Это мы с тятькой вместе делали перед самой войной. Свинец я сам плавил. Портки себе еще прожег. – Первушин показал заплатку чуть выше колена. – Вот… видишь? Мамка их зашила, а тятька меня за портки ремнем угостил.