Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 11)
– Ну все, держись, Кольша! Теперь я тебя точно в зоску обыграю!
– Это мы еще посмотрим!
– А у меня вот что есть! – Елисеев вынул из-под подушки зажигалку.
– Настоящая? – Кольша с восхищением смотрел на вещицу.
– А то какая же! Только бензин кончился.
– Дай подержать! – Мальчишка покрутил зажигалку в руках. – У кого сменял?
– Подарок! Дед, с которым мы ехали в теплушке, подарил.
Первушин зачарованно смотрел на зажигалку. Покрутил колесико, высек искру. С сожалением вернул вещицу Пашке.
В горницу заглянул дед Иван.
– Ишь ты – из гильзы научились делать! Вещь хорошая. Это тебе не кремнем огонь добывать, когда спичек нет.
– Только бензин закончился.
– Буду в Далматове, попробую раздобыть. Тут и надо-то всего ничего.
– А пойдем сыграем в зоску! – предложил Пашка другу после ухода деда.
– Да какая сейчас игра! Холодно и снега по пузо. Потеряем.
Но москвичу так хотелось испытать свою ловкость, что Кольша вынужден был согласиться.
День был морозный, солнечный. Выйдя на улицу, Пашка на мгновение даже ослеп от сверкания снежных громад.
Трезор, увидев хозяина, с радостным лаем бросился к нему. Мальчишка, наклонившись к псу, погладил его, а тот лизнул его руку и стоял, виляя хвостом.
– Какой у вас снег белый! – Пашка с радостным изумлением смотрел вокруг. – Я и забыл, что он такой бывает.
– А какой же еще?! – удивился Кольша.
– Ты бы видел снег вдоль железной дороги. Грязный, серый. И вонючий. – Елисеев зачерпнул пригоршню снега и подбросил ее вверх. Смотрел, как снежинки переливаются на солнце.
Но из этой затеи – поиграть в зоску – ничего путного не вышло. Стоило Пашке пару раз подбросить пластину ногой, обутой в валенок, – она сразу же улетела в сугроб.
– Я тебе говорил! – Кольша укоризненно посмотрел на друга. – «Пойдем поиграем! Пойдем поиграем!» Давай теперь доставай!
Пришлось лезть в высоченный сугроб – искать зоску, а потом вытряхивать снег из валенок под шуточки приятеля. Пашке очень хотелось ответить Кольше, сказать что-нибудь эдакое, но он понимал, что кругом неправ. Поэтому терпел.
Кольша решил разрядить обстановку:
– Я свои салазки на горке оставил. На них сейчас Ваньша Бояков катается. Айда туда!
– Айда! – обрадовался Пашка. – Трезор, пошли с нами!
Пса не нужно было долго уговаривать. Он, то немного отставая от ребят, то обгоняя их, побежал к горке.
Излюбленным местом, где ребята из Юровки издавна катались на санках, салазках и прочих нехитрых приспособлениях, были берега реки Крутишки. Когда Пашка с Кольшей и Трезором пришли на горку, веселье там было в полном разгаре. Ваньша Бояков, Пашкин приятель, подбежал к ним сразу же, погладил Трезора.
– Привет, Пашка! Молодец, что приехал! – И протянул ему веревку от салазок. – Всё, я домой. Мамке на ферму идти, а мне с малыми нянчиться.
Мальчишки сели на салазки – и только ветер засвистел в ушах, зашипели полозья, снег поднялся столбом. Пес, заливисто лая, бежал рядом.
– Что, здо́рово, Пашка?! – Кольша обернулся к приятелю после того, как они остановились внизу, на льду Крутишки.
– Зыко[12]! Айда еще!
Пока Елисеев тащил салазки наверх, он успел разглядеть, из чего сделаны санки у других ребят: почти все – самодельные.
Несколько мальчишек катались с ледяной горки на ногах. Этих смельчаков на горке было двое-трое. Но поразил Пашку Васёк, мальчишка лет десяти: он съезжал на каком-то ледяном блине – то на пузе, то сидя на нем.
Васёк на самом деле развивал на горке невероятную скорость. На своей нехитрой ледянке он улетал к противоположному берегу Крутишки и только там останавливался.
Заметив Пашку, к ним подошел Гриньша Овсянников, пятнадцатилетний парень, местный заводила.
– Кого я вижу, и москвич здесь! – Гриньша дружелюбно похлопал Пашку по плечу. – А сеструха-то твоя где?
– В Москве она. На работу устроилась.
– Как там Москва? Говорят, бомбят?
– Бомбят… – вздохнул Елисеев. – В подвалах и в бомбоубежищах люди прячутся. Зажигательные бомбы на крыши домов фрицы с самолетов кидают, сирена почти каждую ночь воет: «Граждане, воздушная тревога!»
Ребята побросали санки, со всех сторон обступили Пашку.
– А ты сам видел, как бомбят? Наверное, страшно? – спросил Елисеева Васёк.
– Еще бы! Идешь из бомбоубежища и видишь разрушенные дома. Обои разноцветные на стенах висят, двери открываются и закрываются, даже слышно, как скрипят и хлопают, а половину дома как ножом срезало.
Елена убиралась в горнице, когда услышала пронзительный женский крик, доносившийся с улицы. Она выглянула в окошко: голосила соседка. Сбежавшиеся из ближайших домов бабы отвели ее в дом к перепуганным детям.
– Что это она? – Елена повернулась к свекрови.
– Похоронка проклятая. У Евдокии у этой четверо мальчишек. Как теперь их ро́стить, поднимать без отца? – Баба Глаша вздохнула. – Недели две назад Дарье Локшиной пришла. Она десять дней молчала. Ни словечка. Как окаменела. Шутка ли! С тремя детьми мал мала меньше осталась. Младшенькая за полгода до войны родилась. – Глафира Сергеевна промокнула глаза платком. – А в ноябре Лукерье, что рядом с клубом живет, принесли похоронку. Они с мужем, Василием, только в мае свадьбу сыграли. Бедная почтальонша наша Клавдия Ниловна! По штампу казенному сразу понимает,
– Да, работка у нее! Будто это она виновата, что мужиков на войне убивают! – вздохнула Елена.
– Нет-нет, Елена Константиновна! Даже не уговаривайте!
Пашка с мамой сидели в кабинете директора школы Матвея Семёновича Костюхина. Он был в полном смысле слова человеком непреклонным. Если уж что задумал, от своего решения не отступался. Хотя ему недавно исполнилось шестьдесят пять лет, выглядел он гораздо моложе. Учителем математики Костюхин был строгим, но справедливым. Да и директором стал таким же. В школе его уважали и побаивались, за глаза называли Басалыгой[13]. Прозвище это накрепко прикипело к нему много лет назад. Трудно сказать почему: то ли Матвей Семёнович был твердым, как кость, то ли для многих хулиганистых подростков он давно и прочно стал костью в горле. А может, виной тому была его фамилия.
На лбу у него был глубокий шрам – след от сабельного ранения, полученного им в марте 1919 года в бою под Уральском. Воевал он в составе легендарной 25-й стрелковой дивизии под командованием Василия Ивановича Чапаева. Любимой его присказкой была такая: «Гулял по Уралу Чапаев-герой.»[14] Когда он бывал в хорошем настроении, мурлыкал себе под нос мотивчик этой песни. По школе всегда ходил в солдатской гимнастерке и галифе. Орден Красного Знамени, полученный незадолго до ранения из рук самого́ Чапаева, не снимал никогда. Воевал он много лет – еще с империалистической. Был несколько раз тяжело ранен.
– Павел будет учиться с ребятами из детдома. Это мое окончательное решение, – тоном, не терпящим возражений, заявил директор.
Пашка, который пришел с матерью, хотел было что-то возразить, даже рот уже открыл, но Елена толкнула его в бок: дескать, помолчи!
– Ну как же так? Он же знает местных ребят, со многими дружит. Ему будет комфортнее учиться с детьми из Юровки.
– Первые полгода шестого[15] класса Павел пропустил. Понимаю: не по своей вине. Но все же пропустил. А о комфорте, уважаемая Елена Константиновна, на долгое время нам всем придется забыть.
– Он нагонит, обещаю вам! Я сама буду с ним заниматься. – Пашкина мама старалась говорить как можно убедительнее.
– Я в Москве занимался по учебникам шестого класса. Мама мне приносила.
– Занимался, говоришь? Скажи мне, как разделить дробь на дробь?
– Числитель первой дроби умножить на знаменатель второй, а знаменатель первой – на числитель второй, – без особых раздумий ответил Елисеев.
– Правильно.
Мальчишка заметно приободрился. Директор задумался.
– А теперь найди, пожалуйста, три процента от числа пятьсот двадцать.
Пашка растерянно взглянул на мать. Та отвела глаза.
– Ясно. Проценты вы с мамой еще не проходили. – Костюхин повернулся к Елене: – Вам, голубушка, предстоит работать в школе в две смены – с местными ребятами и детьми из детского дома. Преподавать, кроме немецкого языка, русский и литературу. Словесника у нас в школе нет уже больше месяца.
– А где же Клавдия Петровна?
– Умерла.