Наталия Ермакова – Тогда взрослели рано (страница 3)

– Что – мам? – Она с трудом сдерживалась. – Тебе сколько лет? Тринадцать? А если бы один на станции остался, что бы ты делал?! – Елена представила, что приедет на Урал одна – без дочери, которая осталась в Москве, и без сына, отставшего от поезда на каком-то безвестном полустанке. – Чтобы больше без спроса ни на шаг от меня! Ясно?!

Она взяла Пашку за плечи, заглянула ему в глаза. Тот отвел взгляд. Мальчишке было неловко перед другими пассажирами.

– Ты меня понял? Или еще раз повторить?

– Понял, – хмуро отозвался Пашка.

Он присел на корточки и стал завязывать шнурок на ботинке. К нему подсел Мишка, сын Татьяны, той самой женщины, которая в начале пути кормила грудью Валерика.

– Слышь, давай в другой раз вдвоем побежим. Я быстро бегаю. И бидон у меня есть, с ним удобнее: вода не расплескивается.

– Лады! – обрадовался Паша, искоса поглядывая на мать – не слышит ли? – А вы куда едете?

– Пока сами толком не знаем. Куда привезут, там и слезем. А вы?

– Мы до Далматова. А потом в село к деду и бабушке. Юровка называется. Слыхал?

– Не. Это где ваще?

– За Свердловском[2], не доезжая до Челябинска. Зауралье.

– Везет вам!

– Это почему?

– Ну как же… К бабушке, к дедушке… Красота! Свой дом небось, корова с курями… А нас – куда поселят.

– Куры есть, овцы тоже, а коровы нет, – уточнил Пашка. – Тебя как зовут?

– Мишкой Матвеевым. А ты – Пашка. Слышал, как мать тебя звала.

– Ну, будем знакомы. – Они пожали друг другу руки.

Под стук колес спалось крепко. Утром Пашка проснулся от запаха гари.

Сначала он даже не понял, где находится. Мама сидела рядом, свесив ноги с нар, потирая виски пальцами. Несколько пассажиров (среди них был и Мишка, который стоял на пустом перевернутом ведре) прильнули к окошку и обменивались впечатлениями от увиденного:

– Пять вагонов подчистую сгорели! Одни головешки…

– А рельсы, гляди! Рельсы-то как покорежило!

Пашка соскочил с нар и подошел к Мишке, дернул его за рукав:

– Дай глянуть.

– Щас! – Мишка спрыгнул с ведра, уступив место приятелю.

Пашка, конечно, видел в Москве разрушенные после бомбардировок дома, но это было относительно далеко от их двора. А тут! Соседние пути, по которым шли эшелоны, представляли собой жуткую картину. Их поезд двигался медленно – и Пашка смог всё хорошо разглядеть. Рельсы были погнуты и раскиданы вместе со шпалами, повсюду стояли догоравшие или полностью сгоревшие дымящиеся вагоны, зияли глубокие воронки. Лежали тела солдат, которые так и не доехали до линии фронта.

Подошла мама:

– Слезай, сынок.

Пашка нехотя спустился с ведра.

– Паш! – Мишка присел рядом. – А вы вообще где живете?

– В Москве. Где ж еще? – Он наивно думал, что в поезде все пассажиры – москвичи.

– Как, в самой Москве? – засомневался Матвеев. – А не врешь?

– Зачем мне врать? – в свою очередь удивился Пашка.

– А ты Сталина видел?

– Видел.

– Где это ты мог его видеть? – Мишка, прищурившись, смотрел на приятеля. Был уверен, что вот тут-то он наверняка привирает.

– На первомайской демонстрации, – невозмутимо продолжил Елисеев, – когда с отцом мимо Мавзолея проходили.

– Какой он, Сталин? – продолжал допытываться Матвеев, но в голосе его уже не было ноток недоверия. Да и вид у Пашки был больно бесхитростный.

– Я его толком не разглядел. Далеко было.

– Счастливый!.. – вздохнул Мишка. – А мы в нашем Калинине[3] никого не видели. Даже издали. А в Москве только вокзалы… и то на бегу…

– Ничего, – утешил его Пашка, – война закончится, увидишь.

– Когда она еще закончится. Твой-то отец на фронте?

Елисеев кивнул.

– И мой. Его еще в июле мобилизовали.

– Наш папа позавчера добровольцем ушел в народное ополчение.

– А наш уже три письма прислал. Треугольники[4]. Показать?

Мишка подошел к матери (она дремала, прижав к себе спящего Славика), что-то стал говорить ей.

– Вот еще выдумал! А потеряешь?

– Что я, маленький, что ли? Мам, ну дай! Я на минутку. Только другу покажу.

Татьяна вынула из-за пазухи три письма; сыну, однако, отдала лишь одно, которое было адресовано лично ему.

Мишка вернулся к приятелю. Тот бережно развернул треугольник и прочитал:

«Здравствуй, Михаил!

Во первых строках своего письма хочу сказать, что я жив-здоров, чего и вам желаю на долгие годы.

Хочу сообщить тебе, что я днем и ночью бил, бью и буду бить немецко-фашистских гадов, пока они не закончатся или не попросят пардону.

Учись хорошо, слушайся учителей. Помогай маме и не давай ее в обиду. Ты теперь в доме за старшего мужчину.

Еще хочу сказать, что фрицев мы обязательно побьем. Не сомневайся!

Пиши мне почаще.

Елисеев аккуратно сложил письмо, вернул его приятелю.

– Вот мы приедем к дедушке с бабушкой, а там, может, уже целых пять писем от отца. Он ведь в Юровку писать будет.

– Слушай, а у тебя есть бумага? – спросил Мишка. – Будет станция, брошу письмо в почтовый ящик. Я видел – они на станциях висят.

– Есть! Только, чур, бумагу зря не портить! – Пашка сходил за тетрадью. Один листок и карандаш протянул Мишке.

Тот пристроился писать на перевернутом ведре под свечным фонарем. От старания Мишка даже высунул язык, выводил каждую букву: сильно качало, да и видно было плохо. Особенно тщательно и разборчиво написал название войсковой части отца.

Наконец Мишка закончил письмо, сложил его треугольником и спрятал за пазуху, после чего вернулся к матери.

– Подержи Славика. – Татьяна расстелила чистую пеленку, потом взяла малыша, стала его переодевать. – Принеси-ка воды.

Мишка бросился к ведру.

А Пашка в это время достал свой альбом, простой карандаш и нарисовал то, что видел за окном: обгоревшие вагоны, искореженные рельсы, разбросанные повсюду шпалы… Погибших красноармейцев он рисовать не стал.