Наталия Экономцева – Синдром раскрытого сердца (страница 9)

Рыцарь взглянул на меня задумчиво.

– А если я сейчас схвачу тебя в охапку и утащу из замка?

– Вряд ли. Драго научил меня драться.

– Ну а если я дерусь лучше? – Он придвинулся ко мне еще немного ближе и распрямил спину, явно стараясь казаться выше.

Я пожала плечами.

– Тогда я свистну. Вот так. – Мой свист пронесся по пустым коридорам замка. – И Драго будет знать, что у меня все в порядке. Когда я свистну во второй раз – вот так, – он поймет, что я немного волнуюсь. И напомнит мне, что он рядом.

Глухой рокот из глубин старого замка поднялся по стенам к башне, сотрясая каждый камень.

– А когда я свистну в третий раз…

– Не надо, я все понял, – сказал рыцарь и на удивление проворно поднялся. – Но что я скажу соседям? Не могу же я признаться, что дракон не захотел со мной сражаться, а принцесса отказалась уходить из замка?!

– Ах, это? Посмотри-ка вниз. – Я показала ему на мешки с сокровищами, сложенные у лестницы специально для таких случаев. – Погрузи на свою телегу то, что влезет. Скажешь своим, что ранил дракона, опустошил его закрома, а принцесса оказалась старой и толстой, так что ты отпустил ее восвояси.

– И он не погонится за мной, не убьет и не отнимет добычу?

Я похлопала рыцаря по плечу и поцеловала в пыльный лоб:

– Ты правда думаешь, что у него нет занятий поинтереснее?

Несколько секунд наш герой смотрел на меня так, как будто хотел возразить. Но потом махнул рукой, сбежал вниз по лестнице, побросал в повозку мешки и был таков.

Я аккуратно закрыла на воротах засов и спустилась в сокровищницу. Драго лежал на горе рубинов и изумрудов, а его натертая до блеска чешуя светилась ярко-зеленым и огненно-красным.

– Кажется, здесь пятно, – сказала я и показала пальцем на испачканную секцию у него на груди, но я сейчас все исправлю.

Он приоткрыл глаза и вытянул вперед лапу, чтобы мне было удобнее дотянуться до его сердца. Клянусь, оно забилось чуть быстрее, когда я сначала согрела его чешую своим дыханием, а потом аккуратно вытерла.

– Полетаем?

Он медленно потянулся, помог мне перебраться к нему на спину, дождался, пока я обхвачу его руками, а потом раскинул крылья и взмыл вверх.

Снежок

– Дочка, возьми щенка, – сказала бабулька и протянула мне коробку со смешным лохматым зверенышем. – У меня их пять штук было. Четверых продала, а этого так отдаю. Поздно уже, устала я. Да и замерзла очень.

Было очень холодно, это правда. Припозднившиеся пассажиры выходили из метро и, подняв воротники, бежали по домам. Белый щенок крутился в коробке, пытаясь поймать свой хвост. Ветер и холод были ему нипочем – еще бы, с такой шерстью.

– Возьми, дочка, а?

Я уже собиралась отказаться. Куда мне щенка? Я же на работе целый день. Кто его кормить будет? А если захочу уехать в отпуск? Не отдавать же его в гостиницу для собак? Но тут он поднял лохматую голову и посмотрел прямо на меня. Один глаз у него был черный, а другой – янтарно-коричневый. Он смотрел на меня своими разноцветными глазами, и в них скакали такие веселые огоньки, что казалось, с ними не страшен никакой мороз.

И, как дура, я взяла коробку и понесла ее домой. Автобуса, разумеется, не было, и я бежала три остановки пешком, а щенок всю дорогу не сводил с меня глаз, и снежинки таяли, сливаясь с его белой шерстью.

Дома он в мгновение ока съел две вареных сосиски, а потом еще четыре сырых (сырые ему определенно понравились больше). Я собиралась уложить его спать в коробке, но щенок выбрался из нее, смешно перевалившись через бортик, и забрался ко мне на руки, а потом улегся в мою кровать рядом с подушкой. Во сне он недовольно посапывал и чесал ухо лапой. Его шерсть лезла мне в нос и щекотала щеки. Но вот что странно – в тот раз я впервые за много, много ночей не просыпалась в темноте и не видела тревожных снов.

Щенок обжился в моей квартире моментально. Его любимым местом стал широкий подоконник на кухне – зверь сворачивался клубком, укладывал голову на микроволновку и мечтательно смотрел вдаль.

Он любил гулять, но никогда не бегал. Он неспешно прогуливался в парке и мог часами лежать в сугробе, не поднимая головы из снега.

– Снежок! – сказала моя соседка, увидев нас вместе. – Назови его Снежок!

Он таскал со стола сырое мясо, не брезговал рыбой, которую мгновенно проглатывал вместе с хвостом и головой, и довольно урчал, почуяв запах пшенной каши с изюмом.

Он любил купаться и радостно запрыгивал в ванну после прогулки, причем чем холоднее была вода, тем больше ему нравилось в ней плескаться.

– Что же это за порода? – удивлялись мои подруги. Мы провели немало часов в Интернете, сравнивая фотографии белых собак. Мой щенок не был похож ни на куваса, ни на комондора, ни на виндхаунда. Он был слишком пушистым для борзой и определенно слишком степенным для самоедской собаки. Его морда и хвост не имели ничего общего с мастифами, южнорусскими овчарками или американскими эскимосскими собаками.

Мы перебирали фотографии, а мой щенок неподвижно сидел рядом с нами, без малейшего возмущения позволяя изучать форму лап, ушей и заглядывать себе в рот. Однажды я даже отправила письмо известному кинологу и приложила к нему фотографию Снежка. Ответ пришел моментально. Известный кинолог был возмущен тем, что взрослые люди позволяют себе так по-дурацки шутить и тратить время уважаемого человека. Больше в переписку он не вступал, но я не слишком и настаивала. Мне было совершенно все равно, какой породы мой Снежок. Достаточно было и того, что он встречал меня у порога, утыкаясь мокрым холодным носом в ладонь, и часами слушал мои рассказы обо всем на свете. Он лежал рядом со мной, его разноцветные глаза слегка светились. И клянусь вам, никто еще не принимал мою болтовню так близко к сердцу.

Зима закончилась, и он весело шлепал по лужам и нюхал первые зеленые листья, а вот летом мой Снежок загрустил. Ему не хотелось выходить на улицу, он просился домой и все чаще просто так забирался в ванну – не для того, чтобы вымыть лапы после прогулки, а чтобы немного освежиться. Я набирала холодной воды и даже насыпала в нее кубики льда – щенок забирался в нее с головой и постепенно приходил в себя. Я включала кондиционер на самую низкую температуру и ходила по квартире в шерстяных носках и вязаном свитере. Он смотрел на меня и благодарно кивал головой – казалось, он понимал, что доставляет мне массу неудобств, и чувствовал себя неловко. К счастью, август выдался холодный и дождливый, в сентябре уже начались заморозки, а в октябре выпал снег.

За все время он ни разу не гавкнул, тем не менее всем вокруг – и расшумевшимся друзьям, и подгулявшим компаниям на улице, и вечно недовольному соседу в лифте – было ясно, что шутки с моим щенком плохи. Он внимательно смотрел потенциальному обидчику в глаза, а потом нежно прижимался ко мне головой.

– Серьезный зверь, – однажды сказал мне мигом протрезвевший дядька в парке, рискнувший подойти к нам со Снежком слишком близко. – Повезло тебе.

Все было ясно без лая – лучшего защитника у меня еще не было. Он почти не реагировал на других собак – едва поворачивал голову в сторону горластых шавок, которые заливались лаем при его приближении. Впрочем, хозяева моментально хватали их под мышки и разбегались. Снежок ступал неторопливо и плавно, с ленивой грацией, но в нем чувствовалась какая-то дикая первобытная сила. Как будто каждую секунду он был готов к прыжку – и это чувствовали даже горластые шавки и их хозяева.

Он узнавал меня по шагам на лестничной клетке, встречал у входной двери и по-прежнему беззвучно утыкался мокрым носом в ладонь. Только теперь для этого ему нужно было не подпрыгивать, а опускать голову вниз.

Он рос гораздо быстрее, чем другие собаки. К началу осени он был уже размером со взрослую овчарку, а к концу зимы превратился в здоровенного матерого зверя, который с трудом умещался в пассажирском лифте. А если поднимался на задние лапы, то становился выше меня.

Снежок по-прежнему спал рядом со мной. Вот только кровать жалобно трещала и качалась, когда он на нее запрыгивал, и ее пришлось заменить на высокий матрас. Мы стали пользоваться грузовым лифтом, а на улицу выбирались поздно вечером или рано утром, чтобы не пугать впечатлительных прохожих. Мой щенок степенно вышагивал по парку, а я шла за ним. И никогда, никогда в жизни я не чувствовала себя так спокойно и уверенно в темноте среди заснеженных деревьев.

Снежок грустил в одиночестве, и я стала реже встречаться с друзьями. А желающих заглянуть ко мне становилось все меньше – подруги опасливо косились на моего щенка, говорили, что в квартире пахнет, как в зоопарке, и жаловались, что не могут неделями отчистить светлую шерсть с одежды.

– Ну, хватит, – сказал однажды папа. – Посмотри на себя в зеркало! Ты же бледная, как мышь, и глаза у тебя красные. Собирайся, поедем в выходные на дачу.

– Без Снежка не поеду! – предупредила я.

– Кто бы сомневался, – вздохнул папа. – Возьмем с собой твоего Снежка. Если в машину поместится…

Снежок с трудом, но все-таки поместился на заднем сиденье машины, и мы отправились в путь.

– Садись с ним рядом, – скомандовал папа, опасливо глянув на зверя. – Так он будет меньше волноваться.

Я только усмехнулась про себя. Волноваться? Казалось, Снежок не волновался никогда. И если я уселась с ним рядом и зарылась головой в его густую шерсть, то это только для моего собственного спокойствия. В дороге он удивленно смотрел по сторонам, провожая взглядом дома и машины.