Наталия Боголюбова – ИНТЕРФЕЙС (страница 10)
– Я не хочу, – сказала она.
Он вздохнул.
Тяжело.
– Тогда не мешай.
В тот же вечер она открыла снимки моря, и комната стала меньше.
Волны не ждали ответа – и именно поэтому были живыми.
Горизонт тянулся ровной линией, как обещание.
Небо – глубокое, холодное, честное – не искрилось, не подстраивалось, не мигало уведомлениями. Ветер был почти осязаем.
Алина поняла: если останется здесь,
среди экранов и отражений, —
исчезнет.
И она выбрала море.
Не как побег.
Как последнюю проверку.
На выживание.
ЕРУНДА
Море принимало её без вопросов.
Алина выходила на пляж рано – иногда так рано, что солнце ещё не решалось показаться полностью, будто сомневалось, стоит ли вообще вставать сегодня. Песок был прохладным и влажным, лип к ступням, как живая кожа. Она снимала обувь сразу, почти торопливо, словно боялась, что если замешкается, море передумает.
Она шла.
Час.
Потом ещё.
Иногда – до боли в икрах, до онемения, до того состояния, когда тело перестаёт жаловаться и просто подчиняется движению.
Шаг за шагом.
Волны не приветствовали её.
Не звали.
Не утешали.
Они просто были.
И этого оказалось достаточно.
Соль висела в воздухе, забивалась в лёгкие, оседала на языке.
Дышать становилось легче – не сразу, а постепенно, как будто внутри неё кто-то осторожно открывал давно заклинившее окно.
Грудная клетка расширялась, плечи медленно опускались. То напряжение, которое годами жило в ней – между лопатками, под ключицами, в основании шеи – ослабевало, будто ржавый болт, который наконец поддался.
Она дышала.
И мир не требовал за это платы.
Иногда Алина останавливалась и просто смотрела на горизонт. Прямая линия, без искажений, без бликов, без фильтров.
Море не интересовалось её прошлым.
Не спрашивало, кем она должна быть.
Не анализировало паузы.
Оно позволяло ей существовать.
Девушка чувствовала – оживает.
С каждым днём всё заметнее.
Цвета становились резче. Запахи – плотнее. Мысли – медленнее, тяжелее, но настоящие. Иногда ей хотелось смеяться – без причины, просто потому что тело вдруг вспоминало, как это делается. Иногда – плакать, резко, некрасиво, прямо на ветру, и слёзы мгновенно высыхали на щеках, не успевая стать драмой.
Море не хранило её боль.
Оно смывало её, не разбираясь.
Дом ждал в конце пути.
Каждый раз – всё более чужой.
Когда она возвращалась, песок всё ещё был в складках одежды, в волосах, под ногтями. Запах соли тянулся за ней, как след – живой, упрямый. Она входила в квартиру, и пространство сразу сжималось, словно недовольное тем, что она принесла с собой что-то лишнее.
Демьян смотрел на неё.
Не зло.
Хуже – безразлично.
Взгляд скользил по лицу, по волосам, по обветренной коже, как по мебели, которую давно знают и больше не замечают.
– Опять лазила «по природам», бродяжка? – усмехался он. – Делать нечего? Лучше бы дома сидела. Хоть польза была бы.
Слова падали спокойно. Ровно. Почти заботливо.
И именно поэтому резали глубже.
Она пыталась объяснить.
Поначалу.
Говорила про воздух.
Про то, как дышится.
Про то, что внутри становится тише – не пусто, а именно тише.
Демьян не слушал.
Он ждал паузы, чтобы продолжить.
– Что там может быть интересного? – говорил он, глядя куда-то мимо неё. – Вода и вода. Песок. Ничего не происходит.
Он произносил это так, будто ставил диагноз.
Будто речь шла не о прогулках, а о странной, бесполезной привычке, от которой приличные люди давно избавились.
– Ты просто убиваешь время, – добавлял он. – Бесцельно. Ходишь, бродишь… как будто тебе больше заняться нечем. Ерунда какая-то.
Слово «ерунда» он любил.