Наталия Боголюбова – Ида (страница 3)
Казалось, что весь мир превращается в одно огромное тело. Камни, металл, воздух, вода – всё пульсировало в одном неестественном ритме.
Ида тогда не знала, что это мир делает последний вдох – и что скоро всё вокруг станет неподвижным, словно застывшим во сне.
Вдалеке, за домами, медленно растекалось нечто – большое, мягкое. Оно не имело формы. Расползалось, как клубы дыма, как мышцы сна.
Ида пыталась говорить с матерью. Но мать не слушала. Она сидела у окна и шептала:
– Главное – не смотри на свет. Главное – не считай дни.
Потом начались «бури». Они приходили внезапно. Без малейшего дуновения ветра воздух начинал дрожать, вибрировать, будто весь город оказался внутри гигантского органа. Стены домов становились мягкими, асфальт крошился, как сухой хлеб.
На девятый день небо стало гудеть.
Это не был гром – он живой: у него есть размах, дыхание, эхо.
А это…
Холодный, плоский, мёртвый гул.
Сигнал не тревоги, а завершения.
Он не катился по небу, не рвался, не ломался. Он висел. Давил. Расплющивал пространство. В нём не было ни ярости, ни силы – только холодная, бесстрастная точность.
Так звучит пустая больничная палата, когда аппарат показывает прямую линию. Нечто невидимое и беспристрастное будто наклонилось над городом, приложило холодные пальцы к его груди, не нащупало пульса – и без эмоций, без сомнений, включило ровный, бесстрастный сигнал смерти.
Люди зажимали уши ладонями – и всё равно слышали гул внутри головы. У некоторых кровоточили уши.
Ида стояла у окна и прижимала ладони к стеклу. За окном мир дрожал от этого звука. Тонкая кисея облаков вибрировала, словно их обдувал гигантский вентилятор. Но не было ни ветра, ни молнии, ни дождя. Лишь этот гул – равномерный, пугающе спокойный.
А потом – тишина. Абсолютная.
Ида сперва решила – оглохла.
Звук исчез полностью, без остатка, будто невидимая рука одним движением выключила весь мир.
Ни шума улицы, ни шороха листвы, ни дыхания ветра за окном.
Ничего.
Ида стояла посреди комнаты, широко раскрыв глаза.
Уши звенели пустотой, и этот звон становился всё громче, всё тяжелее, пока не превратился в вязкий, глухой ужас, расползающийся под кожей.
Ида прижала ладони к груди. В горле стоял ком.
И вдруг – ей захотелось только одного – обнять маму.
Хотела почувствовать её знакомые руки, чуть шершавые от работы в саду. Хотела прижаться щекой к её мягкому свитеру. Хотела услышать её голос – тёплый, обволакивающий, живой – который всегда умел отогнать страх, даже когда Ида была совсем маленькой.
Девушка позвала:
– Мам?..
Сначала тихо. Потом громче. Голос странно ломался, рвался, будто проходил через густой слой ваты. Она прошла в коридор, босая, настороженная. Замерла. Позвала снова.
Молчание.
Ида побежала в кухню – матери там не было.
Стул на месте. Чашка недопитого чая – тёплая. Пара крошек на столе. Всё выглядело так, будто женщина встала на секунду и должна была вернуться. Должна была – но не вернулась.
– Мам? Пап? – её голос угас. – Папочка?
Папиных ботинок у дверей не было.
Значит, он ушёл… или вышел… или…
Девушка пошла по комнатам. Голос звучал всё тоньше и тише. В какой-то момент он начал дрожать.
Она бегала по квартире, заглядывая в каждый шкаф, проверяя ванную, балкон, антресоли, как будто мать могла каким-то образом взлететь туда и раствориться между коробок.
Но мать не откликалась.
Отец тоже.
Они исчезли так же ровно и бесстрастно, как гудение неба.
Мысль мелькнула внезапно, острым, колючим всполохом.
Позвонить!
Набрать маму, услышать её знакомое «да, доченька?», услышать живой голос, который сразу бы вернул ей ощущение мира, как тёплый свет возвращает форму мёрзнущим предметам.
Ида рефлекторно потянулась к телефону на тумбочке. Пальцы дрогнули – почти облегчённо, почти с надеждой. Но тишина в доме была такой глубокой, что сама мысль о звонке звучала в ней нелепо.
Ида схватила телефон, и пальцы её дрожали, спотыкались, бились об защитное стекло экрана. Она набирала номера, отчаянно, шепча их вслух, но каждый звонок мгновенно глотала тишина.
Ни гудка, ни вибрации, ни ответа.
Казалось, сама реальность сжалась, затянула звук в свои чёрные жилы и раздавила, оставив только пустоту.
Ни единого сигнала. Как и всё вокруг, телефон был мёртв. Электричество исчезло. Интернет, сети, линии связи – всё умолкло. Мир превратился в пустой, обесточенный гроб.
Мысль позвонить…
Такая простая, такая человеческая,
и оттого – запоздалая, как слабая свеча перед бурей.
Отчаяние скреблось изнутри. Не в сердце – глубже.
Каждый вдох давался Иде с усилием, каждый выдох звучал слишком громко – как признание в том, что она ещё жива, а значит, ещё может сопротивляться.
Ида выбежала в подъезд. Тишина там была ещё плотнее.
Девушка метнулась вниз по лестнице. Открыла дверь на улицу.
Город стоял, как бы застывший в этой мёртвой паузе.
Людей почти не было. Только редкие силуэты, которые двигались слишком осторожно, будто боялись нарушить законы нового мира. Ида кинулась через двор. Она искала хотя бы кого-то знакомого, звала маму, кричала, пока не сорвала голос. Её крик не возвращался эхом. Он просто поглощался тишиной, тонул в ней.
Она выбежала во двор.
Пусто.
Окна – тёмные, будто ослепшие. Люки – приоткрытые рты.
Она бегала по двору, цепляясь руками за пустой воздух, будто там могли оказаться её родители.
Заходила в каждый подъезд. В каждую тёмную подворотню.
Потом снова – вдруг пропустила.
Тишина давила, как ватное море.
С каждым шагом город казался мертвее. Как будто гудение неба было не предупреждением, а ударом молота, который расколол что-то важное в самой структуре пространства.
Время не текло – оно висело. Минуты казались одинаковыми. Дальний дым, будто застывший в воздухе, не шевелился. Даже шорох собственного дыхания превращался в рёв, способный разорвать голову.