Наталия Боголюбова – Ида (страница 5)
Из-под раздутого брюха потянулись «корни» – влажные, налитые, мясистые отростки.
Они шлёпались о землю с тупым, липким звуком, оставляя за собой слизистые следы, будто почва начинала гнить сразу после прикосновения.
Верхняя часть Гнилохвата заходила ходуном.
Ида увидела пустые глазницы.
Две глубокие ямки, из которых струился тяжёлый белый пар.
Он не просто поднимался. Он медленно тянулся к ней, будто пробуя её страх на вкус.
Опухшая масса живой плоти, переплетённая с мёртвыми трухлявыми тканями и грибковыми наростами.
Корни снова шлёпнулись о землю – яростнее, тяжелее.
Споры взметнулись гуще.
Гниющий жёлудь раскачивался всё сильнее, с нарастающей, болезненной амплитудой, издавая сухое «хррук… хррук… хррук…».
Этот звук был слишком телесным – как если бы рвались перепонки между чем-то живым и уже мёртвым.
Ида вдруг почувствовала: это не плод.
Это утроба.
Провисающая кожа содрогнулась, и Ида услышала тихий, тягучий всхлип рвущейся плоти…
Девушка поняла: жёлудь полон жизни.
Не той, что ей знакома.
И эта «жизнь» ищет выход.
Вспухшее брюхо Гнилохвата готово выпустить на волю то, что шевелится внутри.
Это привело Иду в чувство.
Раздувшийся жёлудь издал влажный, надломленный хруст, а затем – и раскрылся.
На асфальт с чавканьем выпал червь —
толстый, отвратительно сочный, цвета разложившегося жира. Клыкастый рот раскрывался, обнажая костяные крючья.
За ним – второй.
Третий.
Целая орда.
Воздух наполнился вонью – смесью тухлой листвы, кислоты и чего-то… приторно-сладкого.
Толстые, белёсые, мясистые нити извивались бешено, хищно.
И каждая заканчивалась крошечным зубастым ртом.
Слизь капала с их тел.
Ида завизжала…
Гнилохват резко дёрнулся —
теперь в нём не было ничего медлительного или тяжёлого.
Все корневые конечности вдруг собрались под ним, как пружины.
И рванул вперёд.
Девушка бросилась прочь, не разбирая дороги.
Свет бил в глаза. Воздух резал. Мозг пульсировал страхом.
Ида мчалась так, как никогда прежде.
Существо неслось за ней – не ревело, не скрежетало. Оно просто бежало, как бежит пустота, обрётшая форму.
Ида свернула в переулок. Её нога скользнула по влажному камню – девушка чуть не упала.
Шаги Гнилохвата уже за спиной – влажные, хлюпающие…
Дверь в подвал зияла тёмной дырой.
Девушка влетела внутрь, захлопнула дверь, задвинула засов.
Рухнула на каменный пол.
Грудь вздрагивала, дыхание кололо рёбра.
Ида затаилась в темноте. Закрыла глаза.
Вслушалась. Тишина…
И только тогда позволила себе подумать:
она выжила. Ей повезло.
Пришли слёзы – тяжёлые, солёные, горячие…
От ужаса, густого и липкого, как смола.
От одиночества, что дышало рядом.
От осознания, что мир стал чужим и хищным.
Иде казалось, что если она опять поднимется наверх,
то станет частью этой огромной, живой, голодной ткани,
которая медленно и неотвратимо поглощала всё вокруг.
СКОРО ВЕРНУСЬ
Ида стояла у развалин магазина – у того самого, где когда-то продавали свежеиспечённый хлеб и дешёвые тетради с блёклыми рисунками. Теперь от него осталась почти одна тень: перекошенная витрина, оплавленный жестяной каркас крыши, да обугленный запах, который никак не выветривался, будто сам воздух цеплялся за былое, не желая отпускать.
На выбитом стекле, прорезая собой мрак и пустоту, всё ещё держалась надпись маркером:
«СКОРО ВЕРНУСЬ».
Маркер выцвел, расплылся под дождями, но буквы – живые, злые – будто бы вплавились в стекло, стали его частью. Ида смотрела на них так, как смотрят на надгробия: долго, тихо, не мигая.
«Скоро»…
Смешное слово. Призрак. Тень языка, который принадлежал эпохе, где время ещё не умерло, не распалось на лоскуты. Тогда «скоро» значило дни, часы, минуты. Теперь – это было что-то вроде молитвы, которую никто не услышит.
Ночью лёг снег – светлый, девственный, чистый, будто не с неба упал, а просочился из другой, несломанной реальности.
Не к месту. Не ко времени.
Здесь, среди обугленных стен, такая чистота выглядела почти непристойно. Ида уже перестала верить, что мир может быть иным.