Наталия Боголюбова – Ида (страница 4)
Ида, наконец, остановилась, выдохнув, обхватив себя руками. Мир стал матовым и тусклым, как расфокусированная фотография. И в груди поднимался тот самый детский ужас, знакомый каждому подростку: ужас одиночества, но умноженный на двадцать, на сто, на вечность. Она была одна – не в квартире, не в подъезде, а в целом городе. И, возможно, в целом мире.
Девушка заставила себя идти дальше. В голове крутилась мысль: «Мама должна быть где-то рядом. Просто должна».
Мир вокруг был ещё не остыл, но уже начинал медленно гнить, как тело, которое только-только вспомнило: пора.
Ида всматривалась в окна домов, как в глаза слепых великанов.
Там могли быть люди. Но нет – город выглядел слишком неподвижным. Горожане исчезли мягко, тихо, без сопротивления.
Она нашла машину, брошенную на перекрёстке. Дверь была приоткрыта. Салон пуст.
На сиденье – телефон – немой и беспомощный, как весь город.
Девушка взглянула по сторонам – пустота, безмолвная, холодная, непроглядная. Отчаяние полыхало без пламени. Горело чёрным огнём, заполняло тишину, как угарный газ. Медленно и без запаха, так что сначала Ида не понимала, что уже задыхается.
Детская площадка – как кладбище игрушек, оставленное детьми, которых отозвал кто-то настойчивый и страшный.
Неподвижные качели, будто их кто-то удерживал за невидимые нити. Песочница… Ида вспомнила, как её мать смеялась где-то здесь, когда они вместе строили дурацкую крепость. Это было много лет назад, но виде́ние вспыхнуло в памяти так ярко, словно это было вчера. Воспоминание было таким тёплым и настоящим, что девушка едва не рухнула в песок.
Ида подняла взгляд на горизонт – безжизненный, угрюмый, вязкий. Ни огней, ни силуэтов – только густая тьма, как чернильная трясина, поглощающая всё, что когда-либо имело жизнь.
Ветер, холодный и липкий, шептал: «Ты одна».
Девушка упала на колени. Сердце стучало так громко, будто пыталось разорвать тишину на клочья.
Слёзы катились по щекам одновременно с дрожью – смесь отчаяния, растерянности и ужаса. Она хотела кричать, звать родителей ещё и ещё, но голос не слушался.
«Вернитесь», – шептала Ида. – «Пожалуйста…»
Ответа не было.
Только тишина – живая, тяжёлая, настороженная. Она будто ждала, когда девушка сдастся и замрёт в ней, растворится, как остальные.
Ида поднялась, дрожащими пальцами вытерла лицо и медленно пошла обратно к дому. Она не знала, что делать. К кому идти. Куда бежать. Мир стал слишком больши́м и слишком пустым – сочетание, в котором легче всего исчезнуть.
Девушка долго сидела во дворе и вернулась в квартиру к вечеру. Так ей показалось… Хотя вечер и утро теперь не отличались. Свет был одинаково болезненным. Воздух – одинаково неподвижным. Мать не появилась. Отец тоже. Ночью Ида сидела в коридоре, завернувшись в одеяло, и слушала тишину.
Ветер за окном поднимал пыль, и она слышала, как он тихо повторял: «Ты одна… ты одна…».
А хищная ночь, не моргая, изучала Иду – как новую игрушку, найденную в разрушенном мире, которую можно… либо бережно сохранить, либо беззвучно сломать.
Ида резко втянула воздух. Горло сдавило. Глаза защипало.
И впервые в жизни она почувствовала себя не просто одинокой – а покинутой. Вырванной из мира вместе с корнями.
Её тело дрожало, как маленький узелок жизни, который легко развязать одним небрежным движением.
Девушка свернулась калачиком на полу, испуганная и потерянная, а вокруг неё расползалась новая эпоха —
бесшумная, безжалостная, чуждая – похожая на огромный невидимый цветок, распускающийся только в полной тишине, поглощающий привычные очертания мира.
ГНИЛОХВАТ
Через сутки тишина отступила, и город вновь наполнился звуками.
Ида решилась выйти в город. Нужно было найти воду. Квартира уже казалась ловушкой.
Улица встретила её серебристой пустотой.
Девушка шла вдоль домов, избегая открытого пространства. Ноги дрожали, но она заставляла себя идти.
Ида не сразу поняла, что город начал дышать.
Асфальт под ногами тихо дрожал, будто у города внезапно появилось сердцебиение, злое и чужое.
Девушка вышла из переулка – осторожно, сжав в руке ржавую монтировку, найденную ещё ночью.
Прислушалась.
Звук нового мира заставил её вздрогнуть – размеренное «чав… чав… чав…», будто чья-то огромная пасть пережёвывала землю, давилась ею, выплёвывая куски сырого асфальта.
Ида остановилась.
Оглянулась – и воздух будто спрятал голову в плечи.
Шорох.
Негромкий, липкий, как если бы по асфальту волокли мокрую плоть.
Потом – стук. Нечёткий, неровный.
И ещё один.
Словно кто-то пробовал ходить, но тело ему мешало.
Слева по улице заскрипела вывеска старой мастерской – осторожно, будто боялась привлечь внимание тех, кто уже ждал за углом.
Ида застыла. Сердце било по рёбрам, высекало боль. Она медленно, почти механически обернулась.
Вспухший нарост на асфальте дрогнул… Вскрылся…
Ида сделала шаг назад.
Поздно.
Существо стояло посреди дороги.
Слово «стояло» не совсем подходило – оно колыхалось, словно дышащая гниль, пытающаяся удержать форму.
«Вшлёп… вшлёп… вшлёп…»
«Похож на разбухший жёлудь… Уродливый, рыхлый, гнилой», – выдохнула девушка.
Первая мысль – бежать…
Но она не могла. Она смотрела.
Прокля́тое человеческое любопытство…
Забившееся между рёбрами…
Грибковые наросты на макушке вздрагивали, наливались и вдруг начали раскрываться – медленно, с противным, едва слышным треском.
Из разломов вырвались золотистые облачка спор. Они не парили – они оседали, тяжело, лениво. В этом золоте не было света. Только обещание разложения.
Ида почувствовала, как щекочет в горле, как хочется кашлять, но сдержалась. Любое лишнее движение могло привлечь внимание.
– Гнилохват. Я буду звать тебя так, – прошептала девушка с той самонадеянной уверенностью, за которой всегда прячется отчаяние.
Существо дёрнулось, будто его толкнули изнутри.
От него пахнуло прелой корой, запахом сырого подвала и раздавленных грибов.
Разлагающееся тело повело в сторону, и оно зашаталось. Неуклюже, с мерзкой, унизительной неуверенностью, словно каждая попытка сохранить равновесие давалась ему ценой боли.
Ида криво усмехнулась и добавила, уже пятясь назад:
– Слишком медленный, чтобы догнать меня.