Наталия Боголюбова – Ида (страница 2)
«Скр-р-р… скр-р-р… скр-р-р»…
Пальцы оставляли тонкие белые царапины.
Ида чувствовала – стоит ответить —
и Стеклянница проникнет внутрь.
Не ломая стёкол.
Не распахивая створок.
Она войдёт
через трещинку в душе,
через жалость.
Девушка прижалась к стене, хватая воздух рваными глотками.
В груди холод расправил крылья.
Ида закрыла глаза.
Попыталась стать тишиной.
«Тик… тик… тик…»
– Впусти…
Но девушка не отвечала.
Она училась быть немой.
Училась выживать.
Стеклянница плаксиво вздохнула и прижалась к окну.
Белёсый сгусток тумана, блуждающий в темноте в поисках человеческого тепла…
Одиночество, которое вдруг обрело форму и вышло к людям…
«Впусти… Согрей меня…», – шептала она.
На этот раз – мягче, настойчивее, тоньше.
Ида закрыла уши.
Но это было бесполезно.
Голос звучал внутри, расползался по мозгу, как холодная плесень.
Тварь провела пальцами по стеклу, будто лаская его.
Потом наклонила голову – и ударилась лбом о поверхность.
Не сильно.
А затем снова.
Ида прикусила губу.
Слёзы опалили щёки.
И вдруг существо… изменилось – прозрачная фигура начала «таять», словно её стирал ветер.
Напоследок – рваная царапина на стекле —
как обещание вернуться.
Мир, уставший от себя, таял в чернильной мгле.
СЛОМАННОЕ НЕБО
Город Кромвельск, 2089
До катастрофы мир Иды Селивановой был тихим и светлым, невыносимо обычным.
Она жила в старом доме у железнодорожной насыпи. Когда проходил поезд, стёкла звенели, и Ида считала это музыкой. По утрам мать пекла хлеб – запах ржаного теста вплетался в шум ветра. Казалось, сам воздух в доме был тёплым.
Отец Иды работал в Институте метеорологических коррекций – девушка не понимала, что это значит, только знала, что там «чинят небо». Иногда он приносил домой небольшие приборы, похожие на цветы из меди, и разрешал ей крутить их шестерёнки. Когда приборы работали, в комнате пахло дождём и электричеством.
Летом город был похож на живой сад: деревья сочились соком, асфальт дышал жаром, даже тени казались плотными.
Люди смеялись громче, чем нужно, будто старались перекричать тишину, уже стоявшую за горизонтом.
Однажды небо стало странным – слишком высоким, прозрачным. Не было ни солнца, ни дождя – только ровный серый свет, будто кто-то натянул над землёй старую ткань.
Сначала все думали – временно. Что-то нарушилось, но можно починить. Люди ещё ходили по улицам, разговаривали, но голоса их звучали глухо, будто через толщу воды.
Мир рушился тихо, почти вежливо.
Ида слышала обрывки фраз: «атмосферное смещение», «нарушение слоя», «временной разлом» – и всё это звучало как что-то давно запланированное.
А за окном всё выглядело обычно: дворники скребли тротуар, дети гоняли мяч, солнце висело ровно над крышами.
Но однажды солнце не село. Оно просто осталось.
Вечером было светло, как днём, только свет казался больным – жёлто-зеленым.
Никто не комментировал это.
Девушка тогда ещё ходила в школу – серое здание с облупленными стенами, запахом мела и влажных пальто.
Учителя тоже делали вид, что всё в порядке.
На третий день птицы начали падать. Молча, без крика, прямо с неба, будто кто-то вычеркнул их из жизни. Они лежали на мокром асфальте и дёргались в судорогах. По клювам и лапкам текла тонкая, прозрачная слизь. Потом вдруг оживали, но это были не настоящие птицы – глаза пустые, клювы открытые. Ида заметила, что их перья меняли цвет, становились тускло-серыми и местами почти прозрачными. Эти птицы не улетали. Они собирались в стаи и медленно ползли по улицам.
А потом начался запах. Сначала лёгкий, как пыль после дождя. Потом всё сильнее, горьковатый, гнилой.
Этот запах разложения не уходил. Он жил в воздухе.
Ученики стали кашлять, кто-то жаловался на звон в ушах, кто-то переставал спать. Некоторые теряли сознание.
После этого Ида перестала ходить на уроки.
Отец всё чаще возвращался поздно, молчал и глядел на звёзды. Мать закрывала окна бумагой, шептала: «Скоро всё выпрямится».
На окраине города ночью жители наблюдали свечение – не огонь, не грозу, а какую-то медленную пульсацию света.
Ветер стал злым – сухим, колючим. В воздухе стал появляться странный блестящий туман, который оседал на коже липкой плёнкой.
Люди всё ещё ходили на работу, зажигали лампы, пили чай, будто свет и тепло могли вернуть порядок. Но город жил уже по другим правилам. Он как будто стал чужим, дышал в другом ритме, подчинённый странной внутренней логике – или чьей-то воле.
Небо молчало. Облака будто стёрли. На небесном полотне пошли трещины. Прямые, белые, как следы от гигантских когтей.
Утром пошёл дождь. Но не вода. Что-то другое. Прозрачное, но густое, как стекло. Капли не разбивались, они оставались висеть в воздухе – чужие, перекошенные, шепчущие.
Люди ходили по улицам под зонтами, делая вид, что всё в порядке. Только глаза у всех стали одинаковыми – равнодушными, стеклянными.