Наталия Бабиченко – Свободное падение (страница 1)
Наталия Бабиченко
Свободное падение
Свободное падение
Наталия Бабиченко-Павлова
Рукопись
Глава 1. Солнце над заливом
В Абу-Даби солнце было не редким подарком природы, а почти полноправным жителем города. Оно приходило каждый день, уверенно, щедро, без опозданий: ранним утром поднималось где-то на востоке, чуть севернее привычной линии горизонта, мягко касалось верхушек пальм, пробегало по белому камню террас, нежно золотило стеклянные башни и тонкими бликами ложилось на серебристую даль залива. А вечером, уже перед самым уходом на запад, оно становилось тёплым, медовым, почти домашним; и можно было выйти на веранду, взять чашечку свежесваренного кофе, оттопырить мизинчик с тем самым видом, будто ты родилась не просто девочкой, а маленькой принцессой, и наслаждаться последними лучами уходящего дня, мысленно желая ему сладких снов. Панорамные окна комнаты Киры, с высоченными потолками и изящной лепниной в стиле Версаля, выходили как раз туда, где по вечерам свет прокладывал по воде длинную золотую дорожку, прежде чем раствориться у края неба. А днём, за дворцами и домами, которые с такой высоты казались игрушечными, за пальмами и янтарным отблеском стекла, простирался залив. Он мерцал далеко-далеко, переливался под солнцем и уходил к самой небесной черте, словно там, за этим светлым краем, начиналось волшебство.
Глава 2. Башня для Рапунцель
Кира жила на тридцать восьмом этаже новой дипломатической резиденции, в огромной служебной квартире, предоставленной российским государством для семьи Чрезвычайного и Полномочного посла России в Объединённых Арабских Эмиратах. В детстве маленькая Кира часто представляла себя Рапунцель, заточённой в башне, которую непременно должен спасти принц. Даже когда Кира подросла, она всё ещё надеялась на принца, который спасёт её от семейного расписания, тоталитарного контроля родителей, жёстких ограничений и от безупречных правил хорошего тона, ведь ей так хотелось пошалить иногда даже до скрежета зубов — по-настоящему, до невозможности, — но семья посла — это обязывает к безусловному соблюдению приличий. Ей казалось, что однажды непременно появится тот самый принц, поднимет голову и крикнет: “Рапунцель, сбрось свои волосы!” И она, конечно, сбросит. Вьющиеся золотистые локоны у Киры были длинные, густые, мягкие, с тёплым шёлковым блеском; они ложились на плечи лёгкими прядями, упрямо выбивались из-под лент, непокорно путались в заколках, будто не желая вести себя слишком прилично, выдавая внутреннюю свободу и бунтарский характер своей хозяйки. Когда ветер трогал волосы девушки, они оживали, струились, вспыхивали нежным карамельным оттенком и словно намекали хозяйке, что побег — дело вполне возможное, если подойти к нему с фантазией. А иногда Кира представляла себя Ассоль: смотрела далеко в сторону залива и воображала, как однажды там, у самой небесной черты, появится корабль с алыми парусами. Не белая яхта, не блестящий катер, не очередное судно с важными гостями, а именно корабль — настоящий, сказочный, с парусами цвета спелой вишни на солнце. И на нём, конечно, будет Грей. Он приплывёт за ней без приглашения, без согласования с охраной, без официального визита и без папиного разрешения. Просто увидит её башню, поймёт всё с первого взгляда и заберёт туда, где девочкам можно мечтать вслух, смеяться слишком громко и хотя бы иногда не быть образцовой дочерью посла. Правда, даже совсем маленькой она подозревала, что прежде чем спаситель успеет произнести вторую фразу, отец попросит у него паспорт, рекомендации, цель визита и объяснение, почему молодой человек собирается карабкаться в дипломатическую резиденцию без предварительной записи.
Глава 3. Кавалеры под охраной
Кавалеры, надо сказать, у Киры время от времени появлялись. Вернее, пытались появляться, но судьба их была печальна, а путь тернист. Один прислал ей огромный букет белых роз, такой торжественный, что его сначала приняли за официальное подношение от иностранной делегации. Букет целых двадцать минут изучали охрана, папин помощник и Роби. Она была домработницей, но это слово совершенно не выражало её настоящего положения в доме. Она была скорее добрым домашним генералом в мягких тапочках: полная, темнокожая, энергичная женщина с живыми глазами, звонкими браслетами на запястьях и лицом человека, который мог одновременно готовить завтрак, отчитывать младших детей, находить потерянные вещи и угадывать чужую печаль раньше, чем человек сам успевал её признать. Двигалась она легко, почти танцуя, словно её пышная фигура не подчинялась обычным законам физики. В доме её любили все, но Кира — особенно. Ей одной девочка могла доверить то, что не решалась рассказать никому другому. Так вот, Роби нюхала белые розы с таким подозрением, будто внутри мог прятаться жених. В конце концов цветы всё-таки передали Кире, но вместе с короткой запиской от папы: “Цветы прекрасные. Молодой человек — преждевременный”. Другой поклонник оказался смелее. Он решил подождать Киру у входа в школу с чашечкой кофе и круассаном. Кира даже успела увидеть его из окна машины и подумать, что у парня, пожалуй, милая улыбка. Но в тот же миг рядом с ним бесшумно возник водитель, потом сотрудник охраны, потом папин помощник, а через пять минут несчастный юноша уже стоял с остывшим кофе и внимательно слушал небольшую лекцию о том, почему спонтанность вблизи дипломатических объектов может быть неправильно истолкована. Был ещё один особенно романтичный случай. Одноклассник написал Кире письмо от руки — настоящее, на бумаге, с завитушками, стихами и двумя словами “ты необыкновенная”, подчёркнутыми дважды. Кира нашла это трогательным. Папа тоже нашёл письмо трогательным, но почему-то сразу заметил четыре грамматические ошибки, один сомнительный оборот и полное отсутствие жизненной стратегии. После этого юноше мысленно отказали не только в руке Киры, но и, кажется, в праве пользоваться чернилами без присмотра взрослых. Самым отчаянным оказался сын одного крупного бизнесмена.
Глава 4. Посольское воспитание
Он пригласил Киру на вечернюю прогулку, причём сделал это так благородно, что даже она на мгновение растерялась. “Только час, — сказал он, — только мороженое и разговор”. Звучало почти невинно. Но отец, выслушав пересказ, внутренне собрался, как перед важнейшим заседанием, и за двенадцать минут объяснил дочери, что мороженое — это не просто мороженое, а начало цепочки событий, в которой есть общественное мнение, фотографии, комментарии, заголовки, репутационные риски и, возможно, преждевременная свадьба с человеком, который ещё даже не выбрал профессию. Причём отец никогда не говорил просто “нет”. Это было бы слишком грубо, слишком бедно и совсем не в его стиле. Он приводил множество причин — тонких, веских, выстроенных так аккуратно, что уже на первой минуте папиного доклада даже самой Кире начинало казаться: да, пожалуй, этот молодой человек действительно не подходит, а если разобраться глубже, то, возможно, представляет угрозу не только её сердцу, но и международной стабильности. Отец был прирождённым оратором и обладал редким даром убеждать людей так, что они уходили с его мнением, искренне полагая, будто пришли к нему сами. Впрочем, других в послах России, вероятно, и не держат. Перед тем как произнести очередную речь, он всегда чуть собирался внутренне, словно перед решающей битвой: взгляд становился сосредоточенным, плечи неподвижными, а голос — мягким, почти сокровенным. Он словно мурлыкал: мелодично, чинно, без единой резкой ноты, гипнотизируя Киру и постепенно лишая её всякой возможности выбора. Кира знала этот взгляд и этот голос с детства. Они означали одно: сопротивление бесполезно, но выслушают тебя с большим уважением. Что характерно, отец с самого раннего детства разговаривал с дочерью как со взрослым человеком — почти равным ему по уму, возрасту и статусу. Это ужасно подкупало маленькую Киру, поднимало ей самооценку и позволяло ходить, высоко задрав юный курносый носик. Порой она смотрела на мир почти по-царски: входила в школьный класс с подбородком, слегка приподнятым вверх, устремляя взгляд чуть выше линии глаз собеседников — не в упор, а будто сквозь них, в далёкую государственную перспективу. Продолжалось это до тех пор, пока однажды она не споткнулась о портфель соседа по парте и не растянулась перед всем классом с таким грохотом, что царствование пришлось временно приостановить. К счастью, это короткое пребывание на воображаемом троне не помешало ей вырасти доброй, чуткой и отзывчивой девочкой. С виду она казалась ранимой и изящной, как тонкая фарфоровая чашка, которую страшно поставить слишком близко к краю стола; стройной, гибкой, с мягкими, ещё по-девичьи округлыми линиями, а внутри у неё жила жёсткая воля, почти бойцовский характер и нежная, тонко чувствующая душа. В ней не было болезненной худобы; её красота держалась на тонкости, а не на ломкости. В общем, к восемнадцати годам получилась гремучая смесь красоты, мягкости и бунтарства, которую всё труднее было удерживать за воспитанной маской согласия и примирения.